Кристофер Прист 
Сны об Уэссексе. Фуга для темнеющего острова

Текст книги предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=65062232
«Сны об Уэссексе. Фуга для темнеющего острова. Романы»: АСТ; Москва; 2020
ISBN 978-5-17-137016-9
Аннотация

Социальный эксперимент, затеянный группой ученых, не имеет аналогов. Нескольким участникам проекта предлагают примерить на себя новую личность и перенестись в виртуальное, искусственно смоделированное будущее Англии. Туристический рай – остров Уэссекс! Необычайно яркие впечатления, развлечения, любовь – кажется, жизнь прекрасна. Но, во-первых, ничто не может оставаться неизменным, и, во-вторых, какова же цена идеальной жизни?
Африка, раздираемая враждой племен и конфессий, вооруженная международными игроками, превратилась в радиоактивную пустошь. Десятки миллионов беженцев на катерах, кораблях и лодчонках хлынули в страны Европы в поисках спасения.
В Англии, где пришедшее к власти праворадикальное правительство пытается справиться с экономическим кризисом, беженцы встречают прямо-таки ледяной прием. ООН, Красный Крест и прочие гуманитарные миссии бессильны. Чернокожие пришельцы начинают самовольно занимать дома обычных британцев, оружие свободно ходит по рукам, и вот уже ненависть цветет пышным цветом, и из глубин средневековья выплывает кровавое «мы – они»…

Кристофер Прист
Сны об Уэссексе
Фуга для темнеющего острова
Романы 

Christopher Priest 
Fugue for a Darkening Island 
A Dream of Wessex 

* * *

Печатается с разрешения автора и литературного агентства Intercontinental Literary Agency Limited.
Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Christopher Priest, 1972, 1977
© Школа перевода В. Баканова, 2019
© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Сны об Уэссексе

Глава первая

Аэропорт Хитроу опять заминировали, и Джулия Стреттон, специально выбрав окружной путь, чтобы не застрять в вечных пробках на развязке возле трассы М3, в итоге два часа продиралась сквозь полицейские кордоны. Когда наконец она выехала на дорогу, оказалось, что время поджимает. Впрочем, опоздание было лишь на пользу, потому что она смогла выбросить из головы ненужные мысли про Пола Мэйсона и сосредоточиться на вождении. Джулия гнала с такой скоростью, что, наверное, нарушила все мыслимые правила дорожного движения, еще чуть-чуть, и за ней объявили бы погоню… однако это ее совершенно не заботило.
Близ Бейзингстока она свернула в сторону Солсбери. Серую долину заволокло туманом, вершины далеких гор укутались в низкие облака. Лето в Великобритании выдалось холодным и дождливым; поговаривали даже, что на йоркширском побережье выпал снег, а Корнуолл кое-где затопило. Впрочем, новости про погоду Джулию нынче интересовали мало, она даже немного удивилась пару дней назад, когда, жалуясь на холод, услыхала, что на календаре вообще-то июль!
Миновав Солсбери, на полпути к Бландфорд-Форуму она притормозила у придорожного кафе, чтобы выпить чашечку кофе, – и только там, сидя за пластиковым столиком, дала волю чувствам.
Джулия думала, что никогда больше не встретится с Полом Мэйсоном – тем самым человеком, который причинил ей столько горя. И все же судьба внезапно их столкнула, причем не где-нибудь, а в Уэссекс-Хаусе!
Уэссекс-Хаус в выходные оказался местом на удивление мрачным и неуютным, Джулия вообще не должна была там появляться, она уехала в отпуск. Однако один из поверенных Уэссекского фонда, въедливый и колкий тип по фамилии Боннет, внезапно позвонил ей, когда она была на полпути в Дорчестер, и велел незамедлительно явиться в Лондон. Выяснилось, что из отпуска ее отозвали по сущему пустяку, и когда Джулия, кипя от гнева, выходила из кабинета юрисконсульта, в коридоре вдруг столкнулась с Полом Мэйсоном.
Пол – и здесь, в Уэссекс-Хаусе! Что за попрание святынь?! Это ведь не кто-то – а тот самый Пол, который шесть лет назад чуть не сломал ей жизнь и который должен был навсегда остаться в прошлом.
Джулия мешала кофе пластиковой ложечкой, от злости расплескивая бледно-коричневую жижу на блюдце. Такое ощущение, будто Пол нарочно ее подстерег! Нет, он, разумеется, и сам удивился встрече, причем до того искусно, что сложно было заподозрить его в притворстве… «Джулия! Ты что здесь делаешь? Славно выглядишь, похорошела! » Еще бы не похорошела… А вот ты, Пол, остался прежним – пусть не красавцем, но таким же обходительным и любезным типом, как тот студент, в которого ее угораздило влюбиться на последнем курсе в Дареме. Несколько лет они вместе жили в Лондоне, Пол уверенно шагал по карьерной лестнице, а Джулия, невзирая на прекрасное образование, перебивалась с одной секретарской должности на другую. Затем они рассталась, и Джулия наконец обрела свободу – в то же самое время, как ни парадоксально, пытаясь побороть чувство ужасной зависимости.
Однако до сегодняшнего дня это все оставалось в прошлом…
Джулия глянула на часы. Как ни гнала – все насмарку, по-прежнему опаздывает. В пятницу она звонила в Мэйден-Касл, обещала доктору Элиоту быть в Дорчестере к обеду. А сейчас уже половина третьего. Может, позвонить еще раз, предупредить, что задерживается?.. Джулия огляделась, однако телефона-автомата нигде не заметила. Ладно, не важно, подождут. В крайнем случае сами позвонят в Уэссекс-Хаус, там скажут, что она недавно выехала.
Обычно к рабочим делам Джулия относилась с большим уважением. За нынешнее безразличие тоже надо благодарить Пола. Даже поразительно, как легко он до сих пор ломает размеренный ход ее жизни. Все время, что они жили вместе, Пол считал Джулию чем-то вроде своего придатка – всегда рядом, не требует лишнего внимания, но порой приносит пользу… И теперь, шесть лет спустя, Джулия кипела от одной мысли, что снова допускает подобное обращение.
Впрочем, злилась она прежде всего на саму себя. Джулия глядела на грязную столешницу, а видела Пола – то, как он щурился, не замечая ее якобы безразличия; в ушах опять звучали его слова, вроде спокойные, но с едва заметной насмешкой: мол, я-то знаю, как тебе без меня плохо… Казалось, он затеял старую «игру с секретами», как она называла тот последний, самый тяжелый год перед разрывом. Эта игра удавалась Полу особенно хорошо: он брал тайны, которые она сдуру ему доверила, и выворачивал их наизнанку, обращая против Джулии, чтобы ударить ее по больному месту и добиться своего. Вот и сегодня он вновь взялся за старое… Хотя сейчас у него ничего не вышло: он невольно выдал сексуальное влечение, и Джулия ответила ему разительным ударом, продемонстрировав полное равнодушие. Единственный миг триумфа за сегодняшний день… Оттого становилось еще горше – ведь во всем прочем Пол побил ее в пух и прах.
От кофе, как и от воспоминаний, во рту оставался горький привкус. Пить захотелось еще сильнее, однако вторую чашку Джулия заказывать не стала. Только зашла на минутку в туалет и вернулась в автомобиль.
Пока она сидела в кафе, начался дождь, и Джулия, заведя машину, первым делом включила обогреватель. Из головы не шла встреча с Полом, и отчего-то, в порыве странного упрямства, Джулия не хотела ехать дальше – словно злилась не только на Пола, но и на работу. Она просто сидела и смотрела, как дождь струится по ветровому стеклу.
Интересно, что Пол вообще делал в Уэссекс-Хаусе. Единственный возможный вариант – он теперь там работает… Когда четыре года назад Джулия подавала заявку в фонд, то не могла отделаться от ощущения, что отныне это ее убежище; даже сегодня, с головой уйдя в работу, она порой ловила себя на этой мысли. Однако Пол нашел ее и здесь, случайно или намеренно… Надо будет спросить у доктора Элиота; может, он что-нибудь знает? Элиот не задает лишних вопросов, ему не придется ничего объяснять…
Слава богу, пора возвращаться в Дорчестер. Даже если Пол и работает теперь в фонде, там он ее не найдет. В Дорчестер ему дорога закрыта, это самое надежное ее убежище: неприступное и крепкое.
Джулия тронулась в путь, хоть по-прежнему злилась на саму себя: зря она позволила Полу разрушить налаженную жизнь.
За три мили до Бландфорд-Форума Джулия достала свой пропуск и пристроилась в конец очереди на контрольно-пропускном пункте. Досмотр в этих местах был делом обычным, тем более что на документах Джулии стояла правительственная печать и сама машина давно примелькалась военным. Однако ее все равно задержали минут на десять.
Казалось бы, что террористам делать в захолустье? Пусть даже на Солсберийской равнине немало армейских баз, а до Бландфорд-Форума отсюда подать рукой; все равно – глушь глушью… Джулия стояла под дождем, пытаясь за бортом автомобиля хоть немного укрыться от летящих капель дождя. Да, в крупных городах взрывы теперь не редкость, но в сельской местности таких бед не знают. Бомба в Дорсете – это просто в голове не укладывается…
Джулии было холодно и неуютно. Два солдата проверили ее документы, обыскали в машине салон и багажник. За ними, и за ней заодно, внимательно следил офицер. На вид все трое – один моложе другого.
Потом, когда с обыском наконец покончили, уже по дороге в Дорчестер, Джулия отчего-то подумала о Дэвиде Хакмане. Некоторые участники Уэссекского эксперимента считали, что тот подался в военные, хотя, конечно же, никаких подтверждений эта теория не получила. Никто понятия не имел, где он на самом деле, и перед Джулией поставили задачу как можно быстрее его отыскать. Будучи в отпуске, она специально съездила в Лондон и поговорила с бывшей женой Хакмана, пытаясь хоть что-то узнать о его привычках. Встреча вышла не самой приятной – жена Хакмана даже сейчас, спустя семь лет после развода, изрядно обижалась на бывшего супруга.
Психологический портрет – единственная ниточка, за которую Джулия пока может уцепиться. Дэвид Хакман, преподаватель социальной истории, прежде, до участия в Уэссекском эксперименте, работал в Лондонской школе экономики. Коллеги из ЛШЭ описывали его как человека самоуверенного, немного консервативного, властного, но не слишком амбициозного. Насчет самоуверенности Джулия только согласилась бы – при подготовке Уэссекского эксперимента Хакман не раз демонстрировал редкое упрямство, свои мысли и идеи превознося выше других. В общем, этот тип ей не очень-то нравился. Какая ирония судьбы, что именно Джулии поручили его отыскать… Бегать от одного мужчины, которого она терпеть не может, и искать другого, который ей совершенно безразличен!
И все же злость понемногу унималась. Джулия была рада вновь вернуться к любимой работе.
После Бландфорд-Форума она свернула на дорчестерскую дорогу. Едва машина взобралась на первый холм возле реки, как дождь прекратился. Небо сквозь лобовое стекло посветлело, но на юго-западе все равно висели низкие тучи. Истинно дорсетская погода: ветреная, мокрая и переменчивая.
Просидев за рулем столько часов, Джулия устала, приступать сегодня к работе совершенно не хотелось. Мешала и сумятица в голове – для дела надо быть спокойной и собранной, а она изводит себя мыслями о Поле. Проскочив через Дорчестер и свернув к югу, Джулия снова задумалась: с какой целью объявился ее бывший? Чувствовалась в нем некая тяга к разрушению, с самого начала, с первого дня их знакомства… Хотелось бы знать, что он опять затеял? И почему только она не спросила у него прямо, когда была такая возможность…
Ворота Мэйден-Касла уже закрыли, пришлось давить на клаксон. Наконец из деревянной будки выглянул мистер Уэнтворт. Узнав машину, он улыбнулся.
Проехав через ворота, Джулия вылезла из автомобиля и встала, поджидая Уэнтворта.
– Что ж так мало отдохнули, мисс Стреттон, всего-то одну недельку?
– А мне больше и не надо, – отмахнулась она. – Мистер Уэнтворт, знаете, тут такое дело… У меня совсем не было времени заскочить в Бинкомб-Хаус. Вы не могли бы сами отвезти туда мои вещи?
Она вручила ему чемодан с одеждой и саквояж, где лежали книги. За время проекта Джулия уезжала в отпуск уже не впервые и отчего-то из Лондона всегда возвращалась не в самом радужном настроении. Лучше в следующий раз остаться в Дорсете; Бинкомб-Хаус большой, удобный, там у нее своя комната… К тому же в Бинкомбе можно видеться с остальными участниками эксперимента, а значит, быть в курсе самых последних новостей.
– Автомобиль я нормально поставила?
Она оглядела длинную вереницу машин, припаркованных в три ряда. Часть из них была очень грязной: мыть их вменялось в обязанность Уэнтворту, однако тот занимался этим исключительно по приказу сверху.
– Оставляйте здесь, мисс Стреттон. Сам уберу, если кому вдруг помешает.
Джулия отдала ему ключи, Уэнтворт прикрепил к ним бумажный ярлычок, который выудил из кармана, а Джулия шагнула в сторону, вглядываясь в дальний угол парковки. Желтый ровер Дэвида Хакмана, уже два года как брошенный владельцем, стоял все на том же месте.
– Меня никто не спрашивал? – поинтересовалась Джулия.
– Доктор Троубридж звонил недавно.
– И?..
– Велел передать, чтобы вы, как приедете, сразу шли к доктору Элиоту.
Джулия зашагала к дому, торопливо отведя от Уэнтворта взгляд. Было у нее одно суеверие, еще с самого детства: если посмотрит на кого-нибудь, думая, что видятся последний раз, – так оно и будет, словно она запрограммирует реальность. Вот и сейчас, поднимаясь по травянистому склону ближнего, самого низкого, земляного вала, Джулия краем глаза косила в сторону мистера Уэнтворта, чтобы потом не могла сказать наверняка, когда именно потеряла его из виду. Эти взгляды исподтишка, которыми она награждала людей при расставании, получались словно бы против ее воли. Пол называл эту привычку «хитрым прищуром»… впрочем, ему-то Джулия рассказала бы, в чем дело, лишь в самую последнюю очередь.
Наконец она вскарабкалась на верхушку первого вала, окружавшего древнюю крепость на холме. Здесь, с северной стороны Мэйден-Касла, их было три штуки – один выше другого. В самом удобном месте давно протоптали дорожку – по ней-то и шла Джулия. Было холодно: тонкая городская одежда липла к телу, резкий ветер норовил забраться под юбку и растрепать волосы. Внизу, после первого вала, под защитой земляных стен, ветер немного утих, и Джулия, рассмеявшись, откинула волосы за спину. Крепость всегда будила в душах – случайных ли туристов, которые порой допускались сюда под присмотром экскурсовода, или участников Уэссекского эксперимента – чувство легкости. Древняя и нерушимая, своими покрытыми мхом стенами она бросала вызов времени вот уже пять тысяч лет – и простоит еще столько же, не меньше. Каждый раз, как Джулия возвращалась в Мэйден-Касл из Лондона, ее охватывала эйфория. Сегодня, само собой, тоже, поэтому на второй вал она взлетела едва ли не бегом, задыхаясь на холодном ветру – даже не по тропинке, а прямиком по редкой жесткой траве.
Отсюда можно было заглянуть в провал между вторым и третьим валами, где находился вход в лаборатории. Никого; Джулию, видимо, еще не вышли встречать. Мистер Уэнтворт наверняка сообщил о ее прибытии Троубриджу или Элиоту, но пара минут в запасе все же пока была.
Она положила свой портфель и огляделась. Вокруг – лишь небо, ветер, трава. И несколько чаек, паривших в воздушных волнах.
Внизу лежал Дорчестер. На пустоши за городом торчала радиовышка, вокруг сновали машины. Неподалеку, почти у самой станции, выжидающе застыл на семафоре поезд. А еще дальше, в волнах дорсетских холмов, виднелись Серн-Аббас, Чарминстер и Толпуддл. Джулия замерла, глядя на них – и утопая в воспоминаниях и образах из другого лета…
Неподалеку вал изгибался, оттуда можно было посмотреть на восток, поэтому Джулия подняла портфель и зашагала по верхушке земляной насыпи. Вскоре она дошла до того места, откуда открывался шикарный вид на всю долину: совершенно плоскую, распахнутую ветрам. По ней вилась речка, медленно неся грязные волны к Вэрхэму и гавани Пул. Земля Томаса Гарди: Эгдон Хит и Энглбери, Кастербридж и Будмот… Господи, когда она последний раз бралась за художественные книги – еще в школе, наверное?..
Отсюда, с вершины насыпи, сложно было понять, отчего людям так нравятся пейзажи Дорсета – на вид серые, унылые и совершенно невзрачные. Лишь справа зеленели холмы, что убегали за Пербек, к невидимому отсюда морю.
Однако пора было идти. На ветру становилось все холоднее. С юго-запада спешили тучи, обещая очередной дождь.
Джулия начала спускаться ко входу в лабораторию.

Глава вторая

В третьем веке до нашей эры обитатели Мэйден-Касла огородили свое поселение деревянными и земляными валами, полностью укрыв за ними два холма. Замка в нынешнем понимании слова здесь никогда не было: за стенами находилась лишь деревушка с полями, куда сбегались жители древнего Уэссекса, если вдруг в этих землях объявлялся враг. Нынче, в двадцатом веке, когда ветра и дожди превратили крутые насыпи в покатые склоны, такое укрытие выглядело очень ненадежным – даже самый неуклюжий воин преодолеет их за десяток минут, но прежде, в доисторической Британии, крепостные валы вкупе с укрепленными воротами служили неплохой защитой от стрел и копий.
Раскопки здесь начались в тридцатые годы. Археологи обнаружили останки вроде тех, что не раз находили в горных крепостях по всей южной Англии; самые любопытные реликвии выставили в Дорчестерском музее. Уникальнейшей находкой Мэйден-Касла оказалось массовое захоронение, где было погребено не меньше тысячи тел – в сорок третьем году нашей эры едва ли не все местные обитатели пали от рук легионеров Веспасиана.
Археологические работы активно велись вплоть до Второй мировой, а после войны Мэйден-Касл зажил обычной жизнью, и теперь среди крепостных валов бродили лишь овцы да случайно заплутавшие путники.
В качестве базы под Уэссекский проект это место выбрали неслучайно. Прежде всего потому, что оно располагалось вблизи Дорчестера и до него было легко добраться и на машине из города, и на поезде из Лондона. Сказались и возвышенность над уровнем моря – сто тридцать два метра, – и прекрасный вид на долину. Однако прежде всего крепость выбрали потому, что изо всех искусственных сооружений региона Мэйден-Касл был самым крепким и устойчивым.
Подземные лаборатории построили еще до появления Джулии, а туристом она здесь бывала только однажды, в детстве, с родителями, и с той поездки у нее оставались очень смутные воспоминания. Вроде бы по завершении строительных работ внешний облик крепости практически не изменился. Разве что расширили парковку да прокопали вход в лаборатории, но в целом снаружи ничего не тронули. Таково было главное требование герцога Корнуолльского, нынешнего владельца Мэйден-Касла.
У входа в лабораторию – единственном месте, доступном для широкой публики, – находились стеклянные витрины с обнаруженными в ходе ремонтных работ реликтами. Древние уэссекцы хоронили своих мертвых со всеми почестями, поэтому при прокладывании тоннелей нашлось немало глиняных горшков и прочих побрякушек, а еще неимоверное количество костей. Из них удалось собрать почти полный скелет. Возле витрины со столь причудливым экспонатом (из шеи у которого вдобавок торчала стрела, отмечая место, куда попал римский легионер) сидел охранник; он кивнул Джулии, когда та, проходя мимо, показала удостоверение.
Лифт для медиков был пуст, но Джулия предпочла спуститься на лестнице, выведшей ее в главный тоннель, по обе стороны которого белели пронумерованные двери вперемешку со шкафами.
У одной из дверей девушка остановилась, постучала и заглянула внутрь. Как и ожидалось, Мэрилин Джейн, здешний физиотерапевт, была на месте.
– Привет, Мэрилин. Не видала доктора Элиота?
– Ах да, он тебя искал. Кажется, он в конференц-зале.
– Да, знаю, я опоздала… Ужасные пробки.
– Ничего важного, – успокоила Мэрилин. – Просто мы уже начали волноваться, вдруг что случилось. Как отпуск?
– Так себе, – отозвалась Джулия, вспоминая про Пола и неудачный день. – Отдохнуть не хватило времени.
В отапливаемом тоннеле было прохладно. Джулия зашагала дальше, старательно прогоняя мысли о бывшем любовнике.
Конференц-зал находился в самом конце главного коридора. Доктор Элиот и впрямь сидел там, откинувшись на спинку одного из кресел и читая машинописный отчет. В дальнем углу, возле кофеварки, собрались его помощники, они играли впятером в карты.
– Простите, что заставила ждать… – с самого порога заговорила Джулия.
– Проходите, садитесь. Вы сегодня ели?
– Только тосты на завтрак. А по дороге выпила чашку кофе.
– И все? Отлично!
После смерти Карла Ридпата восемнадцать месяцев назад вся ответственность за проект легла на плечи Джона Элиота. Он много лет занимался исследованиями примерно в той же сфере, что и Ридпат; в частности, статью о нейропроводимости Элиот издал лет за пятнадцать до того, как Ридпат разработал свой нейропнологический проектор. Прибор, однако, носил имя исключительно своего создателя, не отдавая должной дани уважения его предшественнику. Хотя сам Ридпат не раз ссылался на работы Элиота, его изобретение, увы, и в средствах массовой информации, и участниками эксперимента звалось исключительно как «проектор Ридпата».
Когда у изобретателя диагностировали рак в последней стадии, Элиот взял на себя руководство проектом, причем в рабочий процесс влился так легко, будто занимался экспериментом с самого начала. В отличие от Ридпата, который прежде, до появления опухоли, на здоровье не жаловался, сам Элиот страдал от порока сердца, поэтому никогда, даже пробы ради, не испытывал проектор на себе. Иногда он говорил об этом с участниками – не то чтобы с завистью, но с заметным сожалением.
Когда Джулия уселась рядом, он вручил ей стопку отчетов, где лежал и ее собственный, подготовленный неделю назад.
Она принялась читать, старясь выбросить из головы мысли о личной жизни. Работа с отчетами была одной из самых неприятных ее обязанностей, хотя и наиважнейшей.
Спустя какое-то время Джулия попросила о минутке отдыха и, получив разрешение, перешла в одну из закрытых палат, чтобы полистать папку, где собирала досье на Дэвида Хакмана. Встреча с женой ни к чему не привела, и все же Джулия пересмотрела свои заметки, пытаясь найти даже самые маленькие зацепки и лучше понять его характер.
В палату вдруг заглянул Элиот.
– Вот, доставили из Бинкомба. – Он протянул конверт. – В прошлую субботу.
Джулия повертела его в руках.
– Прочитать сразу?
– Как хотите. Знаете, от кого?
– Нет, не знаю. – И все же почерк казался до отвращения знакомым. – Оставьте здесь. Потом прочитаю.
Стоило Элиоту отойти, как она схватила конверт и торопливо его вскрыла. Письмо, конечно же, было от Пола Мэйсона.
Внутри конверта лежал лишь один сложенный пополам лист бумаги. Джулия держала его, не разворачивая, не зная, идти ли на поводу у любопытства или лучше проявить благоразумие.
Ближайшее время надо думать только о работе, отвлекаться нельзя. Читать личные письма перед подключением к проектору глупо, а письма от Пола, который виртуозно умеет играть на чувствах, рискованно вдвойне. С другой стороны, она так и не узнала, какое отношение он имеет к проекту, а теперь есть шанс это выяснить. В письме, которое, судя по всему, было написано до их встречи, вполне может быть ответ.
Наконец она решилась прочитать письмо – если не утолить любопытство прямо сейчас, оно будет терзать ее, отвлекая от дела еще больше. В качестве компромисса потом можно проделать несколько мнемонических упражнений… Вроде как согрешить и тут же замолить свой грех десятком «Аве Мария».
Послание оказалось коротким и для чужих глаз совершенно безобидным. Джулия же, отложив письмо, тут же ринулась в душ, чтобы хоть немного остыть.

Дорогая Джулия! 
Ты, наверное, удивишься не меньше моего, но скоро наши пути опять пересекутся. Я часто думал, как ты живешь, чем занимаешься… Теперь знаю. Надеюсь, вскоре и сам побываю в Мэйден-Касле. Может, ты согласишься тогда со мной поужинать? Я скучал… Очень хотел бы тебя увидеть. Думаю, нам есть что сказать друг другу. 
Пол .

Джулия сердито намыливалась в душе. Даже удивительно, как легко Полу удается бить по самому больному! «Теперь знаю». Что же именно он знает? И с чего вообще решил ей написать? Будь послание от кого-нибудь другого, можно было бы решить, что его написали из чистой вежливости, – но это Пол, а значит, стоит подозревать его в самых дурных намерениях. «Думаю, нам есть что сказать друг другу» – вот, значит, как он пишет, причем еще до их случайной встречи?.. Предлагает поужинать? Чем же – остывшими за шесть лет объедками чувств, приправленными запоздалыми размышлениями?
И да, конечно же, он «скучает». Словно капризный мальчишка по замученному щенку. Он, кстати, ни разу не говорил, что любит ее. Ни разу, даже когда они были близки…
А еще он не удосужился подписать конверт!
Джулия вышла из душа, обтерлась полотенцем и голая села на краешек деревянной скамьи. Закрыла глаза и, как и обещала себе, принялась выполнять мнемонические упражнения. На этой стадии эксперимента мнемоника уже не играла особой роли, но по-прежнему помогала сосредоточиться.
В идеале участники должны избавиться от всех посторонних мыслей. Мысли, конечно, остаются в подсознании, но максимального эффекта можно достичь лишь в том случае, если думать только о грядущей задаче и ни о чем другом. Джулии, например, предстояло установить контакт с Дэвидом Хакманом, и чем лучше она сконцентрируется на деле, тем скорее ее ждет успех.
Еще раз проглядев досье на Хакмана, она надела больничную пижаму, наготове лежавшую рядом. Остальные вещи свернула аккуратной стопкой и положила сверху записку с просьбой отнести их в Бинкомб-Хаус.
Доктор Элиот ждал ее в конференц-зале.
– Не забудьте подписать допуск.
Он протянул ей распечатанный бланк. Джулия расписалась не глядя – стандартную форму, где дается разрешение загипнотизировать ее и поместить внутрь проектора, она знала наизусть.
– Я хотела бы сперва взглянуть на Хакмана, – сказала вдруг Джулия.
– Мы так и думали. Все уже готово.
Она прошла вслед за Элиотом в просторную, ярко освещенную комнату, которую участники эксперимента в шутку называли моргом. В официальных документах это помещение значилось как проекционный зал: именно здесь стояли кабинки проектора Ридпат, все тридцать девять штук. И хотя в помещении горело много ламп – подопытным в любой момент могла потребоваться врачебная помощь, – здесь всегда было очень холодно, потому что кондиционеры работали на полную мощность, и лежать внутри проектора было неуютно: все равно что загорать посреди арктической пустыни.
Доктор Элиот с помощью ассистента вытащил Хакмана из одного ящика. Джулия, дрожа, обхватила себя руками.
Точь-в-точь как мертвец… Неподвижно лежит на каталке, головой внутрь ящика. Под затылком и плечами – подпорки, чтобы не мешать нейродатчикам, прикрепленным к шее и позвоночнику. У Джулии при их виде защипало спину; она помнила, как больно те колются всякий раз, когда ее достают из проектора.
Хакман был подключен к машине два года, и мышцы заметно одрябли, невзирая на все старания физиотерапевтов. Лицо, будто забальзамированное, казалось бледным и восковым, волосы сильно отросли. Мимические мышцы порой вздрагивали, а руки, сложенные на груди, дергались, так и норовя за что-нибудь ухватиться. Глазные яблоки под веками метались, будто у спящего.
В каком-то роде Хакман и впрямь спал, вот уже два года подряд – и грезилось ему другое время и другой мир…
С дальнего угла зала подошел доктор Троубридж, первый заместитель Элиота.
– Доктор Элиот, что-то случилось?
– Нет. Просто мисс Стреттон решила освежить в памяти лицо Хакмана.
Троубридж уставился на мужчину в ящике.
– Может, по фотографии было бы лучше? Он сильно похудел за эти дни.
Джулия заговорила, не спуская взгляда со спящего человека:
– Я думаю, он вполне мог изменить свою внешность.
– А такое уже бывало?
– Насколько знаю, нет.
– Тогда вряд ли, тем более подобное решение противоречило бы его натуре, – заявил Элиот. – Хакман известен как человек консервативный и верный традициям. Никаких отступлений от правил. По характеру он идеально подходил для участия в эксперименте.
– Пожалуй, даже слишком идеально, – пробормотала Джулия, вспоминая, как яро тот спорил, отстаивая свою точку зрения.
Она снова посмотрела на бледное лицо, стараясь припомнить, как Хакман вел себя и что говорил перед началом эксперимента. Нынче он напоминал манекен и живым человеком совсем не выглядел.
Вслух же она сказала:
– Может, остальные участники его раздражали, просто он это скрывал? Мы чем-то мешали ему, поэтому, когда начался эксперимент, он предпочел действовать сам по себе…
– Маловероятно, – покачал головой Элиот. – В его записях об этом ни слова. Если только сработало подсознательное программирование. У нас такое уже бывало пару раз, правда, по мелочи.
– И один раз, видно, случилось по-крупному… – подытожила Джулия. Она кивнула Троубриджу: – Можете убирать. Думаю, я готова.
С громким лязгом ящик задвинулся.
Элиот сказал Троубриджу:
– По-моему, стоит уменьшить подачу глюкозы… Хотя ладно, потом обсудим.
Он предложил Джулии руку, и они прошли через длинный коридор в кабинет. Когда Элиот закрывал за девушкой дверь, она на миг вспомнила про Пола. Про случайную встречу и письмо – только нынче они казались чем-то совсем незначительным и глупым, пустым эпизодом из прошлого. Вот и замечательно; наконец-то удалось отодвинуть Мэйсона на задворки сознания.
Джулия уселась в глубокое кресло возле заваленного бумагами стола, готовая подчиниться воле Элиота.
Потом, когда он заговорил об Уэссекском эксперименте, ей ужасно хотелось отвести от него взгляд, посмотреть, как обычно, краем глаза, но сил отвернуться не было. Сидя перед ней, Элиот говорил и говорил, ровно и размеренно, а она все глубже впадала в гипнотический транс.

Глава третья

В Дорчестере вечерело, и прибрежные уличные кафе уже были переполнены – туристы возвращались с пляжей. С набережной открывался прекрасный вид на обмельчавшую при отливе гавань, где у берега на лебедках сохли вереницы яхт и катеров. Кое-где на палубе сидели люди, в основном матросы, потому что хозяева и гости давно сошли на берег. Прилив завершился, и прогулочные суда, битком набитые туристами, больше не сновали по гавани во все стороны, а отдыхающие не любовались пейзажами и не грелись на солнце. Если кто из гостей и оставался на борту, то предпочитал укрыться от чужих взглядов за цветными навесами.
На выходе из гавани поджидала целая флотилия рыболовных лодок.
По причалам и по набережной томно прогуливались люди. В толпе сновали нищие музыканты, собирая со слушателей дань в банки, закрепленные на грифе гитары. Вдоль одного края набережной выстроились сувенирные палатки и бары, среди которых примостился магазин спортивных товаров, где можно было купить или арендовать скиммер, а еще заметить самых именитых и богатых гостей города. Именно тут по вечерам собиралась здешняя богема.
На одной из улочек, отходившей от набережной, стояло здание английской региональной комиссии, оттуда сейчас вышли Дональд Мандр и Фредерик Кро. Они медленно двинулись сквозь толпу в сторону гавани. Мандр свой пиджак снял и нес в руках, а вот Кро, несмотря на жару, раздеваться не спешил.
Дойдя до конца причала, они остановились купить в баре, торговавшем безалкогольными напитками, два стакана лимонада.
Отсюда, с этой точки, под навесом одной яхты можно было разглядеть юную парочку. Парень был одет в шорты и футболку, а девушка, листавшая журнал, сидела в брезентовом кресле совсем голышом.
Мандр и Кро заметили ее одновременно, но оба не подали виду. И без того замкнутые по натуре, друг с другом они всегда держались отстраненно и не болтали лишнего. Проработав в комиссии бок о бок уже лет двадцать, эти двое до сих пор так и не перешли на «ты».
Допив лимонад, они неторопливо зашагали дальше.
Мандр указал на рыболовные суда, толпившиеся у края отмели, метрах в пятидесяти от входа в бухту. Некоторые лодки сидели ниже обычного, а рыбаки лениво потягивались на солнечной палубе.
– Неплохой сегодня улов, – заметил Мандр.
Кро кивнул, а Мандр про себя улыбнулся. Он помнил, что его собеседник терпеть не может морепродукты и редко ходит в местные ресторанчики. Насколько знал Мандр, не умереть тому с голоду помогают родители, до сих пор здравствующие и регулярно присылающие сыну посылки с привычной едой из материковой части Британии.
На другом конце бухты, где находился порт, вдруг громко зашипел паровой кран и, выпустив белую струю дыма, медленно пополз по рельсам к причалу для парома. Паром сегодня опаздывал, на пристани нетерпеливо переминались с ноги на ногу торговцы из Дорчестера.
В остальном в гавани царил мир и покой.
Мандр и Кро, покинув пристань, влились в толпу на набережной и зашагали в сторону бара. Они заметно выделялись на общем фоне: не только одеждой, но и поведением. Туристы бродили по улицам лениво, с любопытством поглядывая на витрины и красуясь друг перед другом, а вот чиновники из комиссии бросали по сторонам слишком настороженные взгляды, по долгу службы привыкнув подмечать самые мелкие детали.
Проходя мимо столиков под цветными зонтиками, где торговали сувенирами, Кро указал вдруг на одну из торговых палаток:
– Опять эти, из Мэйден-Касла! До сих пор стоят. Я думал, вы проверите у них разрешение на торговлю.
– Я проверил. Все законно.
– Тогда разрешение надо отозвать. Как они вообще его получили?
– Как и все, – пожал плечами Мандр. – Пришли в отдел и купили.
– Надо было отказать по каким-нибудь идейным соображениям.
Мандр украдкой, чтобы собеседник не заметил, покачал головой:
– Не все так просто…
Палатка, на которую взъелся Кро, на первый взгляд выглядела совершенно обычной. Она ничем не отличалась от соседних, и торговали в ней вроде бы такими же безделушками, что и по всей набережной. На прилавке, укрытом зеленой шерстяной тканью, лежали сувениры ручной работы: деревянные чаши и подсвечники, резные шахматы, брошки и браслеты с полудрагоценными камнями, изделия из эмали. Все вещицы были сделаны качественно, от души, но с каким-нибудь незначительным изъяном, который лишь подчеркивал мастерство работы.
Этим-то предлагаемые товары и отличались – в остальных палатках были недорогие, однако совершенно одинаковые сувениры, отштампованные на фабрике. Здесь же и впрямь виделась ручная работа, поэтому торговля шла веселее, чем у соседей.
Кро пренебрежительно оглядел и товар, и людей, его продававших.
За прилавком сидели трое: две женщины и мужчина. Одна из женщин, постарше, дремала. Носила она обычное для обитателей Мэйден-Касла самотканое буро-коричневое платье. Ее спутники были немного моложе, хотя мужчина, бледный и тощий, уже начинал лысеть и еле двигался, будто бы преодолевая неимоверную усталость.
Проходя мимо палатки, Мандр и Кро замедлили шаг, однако вторая женщина, та, что помоложе, хоть и заметила их, подходить не спешила. Мандр, не раз любовавшийся стройной фигурой юной торговки, попытался перехватить ее взгляд, чтобы подбодрить легкой улыбкой, но она, судя по всему, твердо решила не обращать на них внимания.
Миновав торговые ряды, мужчины наконец зашли на открытую веранду бара.
Не успели они сесть за свободный столик, как с той стороны бухты громко бахнуло. Чуть выше Бландфортского пролива, на острове Пербек, была установлена пушка, дважды в день предупреждавшая матросов и пловцов о начале прилива или отлива. Сейчас, впрочем, в море уже никто не купался, да и в гавани, если не считать рыбацких лодок, оставалось всего две или три яхты. По обыкновению, при звуке выстрела на набережную стали стекаться люди, чтобы посмотреть, как прибывает вода.
Кро спросил:
– Что знаете о новеньком?
– О Хакмане? Не больше вашего.
– Я думал, его перевели в ваш отдел.
Мандр неопределенно качнул головой: не то чтобы возражая, но и не соглашаясь.
– Он занимается какими-то своими исследованиями.
– Англичанин хоть?
– Не совсем. Мать из Шотландии. – Мандр окинул набережную взглядом. – И я бы сказал, какое-то время он прожил в Штатах.
Кро кивнул:
– На западе или востоке?
– И там, и там, думаю. Взгляните-ка, Надя Моровина!
Мимо бара неторопливо шла молодая женщина под руку с мужчиной. Лицо женщины пряталось в тени широкополой шляпы, под короткой юбкой вызывающе мелькали пухлые белые ляжки. Парочка старательно делала вид, будто не замечает повышенного к себе внимания: как прохожие косят взглядом, а за спиной пялятся на них уже в открытую. Один парень – наверное, турист из Штатов – достал фотоаппарат с мощным объективом и принялся щелкать им вслед.
Вскоре парочка пропала из виду, свернув в магазин спортивного оборудования.
– Это что, паром? – спросил вдруг Мандр.
Кро повернулся к морю и даже привстал, хотя с террасы бара и без того открывался прекрасный вид. Вдоль ограждений выстроились сотни людей, поджидая приливную волну. Правда, невооруженным взглядом отсюда, с расстояния в тридцать километров, удавалось разглядеть разве что белый гребень, но владельцы биноклей, расставленных по всей набережной, драли втридорога, а прилив обещал быть высоким.
Мандр указывал на юг. В той стороне, возле острова Лоуренс и впрямь мелькал скоростной теплоход. Он единственный нарушал безмятежную синюю гладь бухты.
– До прилива считаные минуты! – ужаснулся Кро. – Капитан вообще понимает, что творит?
– Видимо, понимает, – ответил Мандр.
Люди, заплатившие-таки за бинокли, вдруг взбудораженно прильнули к окулярам: на горизонте мелькнул гребень волны. Туристы замахали руками, указывая на море, родители водрузили детей на плечи.
Подошел официант, чтобы принять заказ, и Кро уселся.
– Думаете, Хакман там, на пароме? – спросил он, когда принесли два бокала с пивом.
– Иначе с чего бы ему опаздывать, – ответил Мандр, гадая, как собеседник отреагирует на подобный выпад.
– Я слыхал, новенький не в таких уж близких отношениях с региональным советником… Думаете, из-за вас или из-за меня паром задержали бы?
– Все зависит от обстоятельств.
Довольный реакцией Кро, Мандр глотнул пива. Днем он слышал, что в фарватере близ Паундбери очень оживленное движение, практически пробки, а значит, парому придется ждать прилива. А вот Кро, видимо, этого не знал… и говорить об истинных причинах опоздания парома ему не стоит. Секреты от коллег – дело неплохое.
Кро тоже поднес к губам стакан с пивом, вытер рот платком и опять встал.
Паром – теплоход на подводных крыльях, – очутившись в бухте, сбавил скорость и снова нырнул в воду. Потом развернулся носом к потоку, и, не успел Кро выскочить из бара и подбежать к ограде набережной, как первая волна ударила в корпус. Паром вздрогнул, сильно накренился, но, как только волна миновала, повернул к Дорчестеру и рванул сквозь бурлящую воду.
Мандр, сидя за столом, с раздражением глядел в спину Кро. Любые перемены в офисе неизбежно вызывают конфликты, новичку всегда сложно влиться в слаженный коллектив, однако появление Хакмана обещало взбаламутить размеренную жизнь дорчестерского отделения комиссии не хуже, чем прилив дважды в день тревожит гладкие воды залива.
Беда в том, что никто не мог понять, какое именно место в иерархии комиссии займет теперь Хакман. Мандра предупредили, что тот вправе получить доступ к любым документам, какие ему только потребуются, и все заявки необходимо подавать лично на имя комиссара Боровитина. В общем-то, это было логично. И все же Мандр до сих пор так и не понял, чем именно будет заниматься Хакман.
Кро, мастер офисных интриг, был бы рад заманить новичка к себе (тем более что его подчиненные отличались большей свободой действия). Он наверняка подсуетится и извлечет из его присутствия какую-нибудь выгоду.
– Может, еще по пиву? – спросил Мандр, когда Кро вернулся за стол.
Тот глянул на часы.
– Время есть. Паром причалит минут через десять, не раньше.
Мандр принял это за согласие и подозвал официанта. Приливная волна расползалась по бухте широким полукругом, теряя высоту. Сквозь проход до сих пор вливалась вода: она будет прибывать еще около часа, не меньше, правда, не столь разительно. Лежащие на боку яхты выпрямились, застучали корпусами о понтоны, а поджидавшие за пределами гавани рыбацкие суда стали заводить двигатели и цепочкой ползти к берегу. Вслед за ними подоспел и паром; он сбавил ход и медленно причалил к пристани. В курортной части гавани все было по-прежнему, разве что немного оживились люди на палубах; в портовой же шумно вскипела жизнь. Рыбаки принялись разгружать улов, а торговцы потянулись ближе, чтобы забрать грузы, привезенные с материка.
Сквозь толпу на набережной с грохотом проехал конный почтовый фургон и встал у пандуса задом к парому.
Тут Кро разыграл свою главную карту, до того припрятанную в рукаве:
– Я слыхал, он историк. Это так?
– Может быть…
Самым последним удачным завоеванием Кро был контроль над архивами комиссии – он триумфально заполучил его в прошлом году. Если Хакман и впрямь историк, ему, несомненно, придется работать бок о бок с Кро.
Мандр, допив пиво, встал. Он уже в красках представлял, какие баталии развернутся в офисе ближайшие дни.
Когда первые пассажиры – пожилая пара из Штатов – ступили на трап, Мандр и Кро поджидали в стороне, возле рыбацких лодок, любуясь видом на бухту.
Туристы при помощи стюардов все выходили и выходили. Мандр разглядывал каждого из них, гадая, как же выглядит Хакман. Отчего-то он нервничал, а еще немного злился на Кро, который, как выяснилось, все-таки знал больше его.
Мимо мужчин вдруг прошла молодая женщина, одетая в буро-коричневое, – та самая торговка из палатки Мэйден-Касла. Она встала чуть впереди, повернувшись лицом к парому.
Мандр, как всегда, невольно отвлекся на нее. Отсюда он видел лицо девушки вполоборота. Понятно, почему люди вроде Кро считают ее опасной – мол, такие, как она, представляют угрозу для размеренного существования советского Уэссекса. А еще понятно, как сильно Кро ошибается. На первый взгляд девушка выглядела сущим отребьем, от которого так и несло анархией и безответственностью: длинные волосы взъерошены, просторное платье неприлично развевается на ветру, ноги в веревочных сандалиях черны от грязи. Однако стояла она уверенно, изящно выпрямив спину, лицо было довольно красиво, а в глазах светился недюжинный ум. Остальные обитатели крепости, которые порой объявлялись в городе, тоже держали себя с достоинством, которое разительно не сочеталось с их неряшливым обликом, а продаваемые ими безделушки были сделаны на удивление толково.
Кро внезапно указал на человека, который сходил по трапу:
– Вот он. Хакман.
– Уверены? – уточнил Мандр, прищурившись. Однако он знал, что Кро прав. Этот человек отличался от окружения. Все прочие пассажиры были или туристами, или торговцами: одни неуверенно озирались в поисках багажа и таксистов, другие спешно втекали в толпу соратников. Хакман же встал на самом краю причала и с интересом, прикрывая глаза от солнца, оглядел раскинувшийся перед ним город, а затем повернулся к югу, где на мысе стоял Мэйден-Касл. На вид мужчине можно было дать лет сорок. Темноволосый и худощавый, по-спортивному подтянутый, он мало походил на книжного червя, какого Мандр успел себе представить по обрывистым рассказам о новичке. В отличие от туристов, Хакман не волок за собой чемодан, лишь на плече у него небрежно висела небольшая сумка.
– Я думал, он моложе, – наконец сказал Кро. – Наверное, фотография в деле старая.
– А там была фотография? – спросил Мандр.
Кро не ответил.
Девушка из Мэйден-Касла тоже глядела на Хакмана. Она стояла рядом с ним и пялилась в открытую. Когда он зашагал к выходу с причалов, ему пришлось пройти мимо нее – и на миг их взгляды пересеклись. Девушка тут же отошла в сторону, туда, где портовые грузчики таскали из трюма ящики с пивом, села на каменный столбик и отвернулась к морю.
Хакман кивнул мужчинам из комиссии, безошибочно узнав в них коллег, но останавливаться и сводить более близкое знакомство не стал.
Кро и Мандр еще долго стояли на набережной, Хакман тем временем успел смешаться с толпой. Из мечети неподалеку, которую построили для гостей города, завопил муэдзин, призывая мусульман на молитву.

Глава четвертая

Дэвид Хакман в одиночку завтракал в столовой хостела для комиссии. За другими столиками сидели люди, с которыми ему, видимо, вскоре придется бок о бок работать. Знакомиться он не спешил, поэтому с показным безразличием терпел на себе полные любопытства взгляды. Друзья из Лондона предупреждали, что в региональной комиссии заведены свои порядки и новым коллегам его обязательно должно представить начальство. Нарушать здешние правила Хакман не хотел: за долгие годы в бюро английской культуры он узнал немало тонкостей работы в государственном секторе.
Чтобы поменьше нервировать и себя, и окружающих, он поскорее доел и, словно бы невзначай кивнув остальным, вышел из хостела: решил немного прогуляться по окрестностям.
Неужели после стольких лет ожидания наконец-то он в Дорчестере? Из Лондона порой казалось, что остров Уэссекс находится на другом краю света и попасть туда не легче, чем в королевский дворец Эр-Рияда. И вовсе не потому, что Хакман считался неблагонадежной персоной: в конце концов, у него имелось временное разрешение от Балтимора на работу в Западных Объединенных Эмиратах, а пару лет назад он даже консультировал атташе по культуре в римском посольстве. Просто маховик бюрократической партийной машины, как всегда, крутился невыносимо медленно…
Даже партийному работнику попасть в Уэссекс было непросто. Это место со своими мечетями, казино и толпами туристов со всех Штатов в глазах руководства партии выглядело крайне неблагонадежным. Дорчестер же был сомнительным вдвойне, потому что не только находился ближе всего к английскому материку, но и потому что сюда стекалась основная часть иностранных туристов.
Партийцев утешало лишь одно: остров Уэссекс отделял от Англии широкий пролив, и пока в международные туристические зоны допускались только иностранные граждане и проверенные партийные работники, вольнодумцы, живущие на острове, не могли заразить опухолью капитализма все прочее английское население. Так что идеология идеологией, но Хакман, как и все прочие, обладавшие хоть зачатками разума, понимал, как важны эмиратские доллары для вестминстерского бюджета.
Собственно, именно идейный интерес к местному населению и привел Хакмана в Уэссекс.
Когда сильнейшее землетрясение в прошлом веке сдвинуло тектонические плиты, отделив юго-запад Англии от материка проливом, который позднее получил название Бландфортского, уэссекцы много лет были предоставлены сами себе, пока наконец вестмистерское правительство не спохватилось и не осознало туристический потенциал острова. С тех пор его взяли под контроль и обложили теми же налогами, что и прочие регионы Англии.
Хакмана как социального историка в первую очередь интересовала жизнь здешних обитателей в годы изоляции. Кое-кто из островитян еще помнил минувшие дни, сохранились и записи с прошлых времен (преимущественно в Дорчестере, Плимуте и Труро); Хакман намеревался на их основе написать объемную монографию, наиболее полно и объективно освещавшую этот исторический период. На книгу, наверное, уйдет несколько лет, однако ради дела всей своей жизни он готов на такие жертвы.
Именно эту причину переезда в Дорчестер он указал в анкетах. Однако в глубине души Хакман знал, что есть и другой мотив.
Уэссекс сам по себе.
С того дня как ему пришла в голову идея переезда, Хакман ощущал в жизни некую неопределенность. Не то чтобы ему не нравилась работа в бюро английской культуры (хотя в чем-то так оно и было) – сама жизнь в Лондоне наводила тоску. Можно сказать, что где-то глубоко внутри, на подсознательном уровне, Хакман считал Уэссекс своим духовным домом.
Началось все с истории об общине в Мэйден-Касле, которая случайно попалась на глаза. Хакман заинтересовался крепостью, попытался выведать подробности; и чем больше он узнавал, тем сильнее ощущал родственную связь и с Мэйден-Каслом, и с островом в целом. Этих чувств он не понимал, поэтому лишь сильнее жаждал поскорее взяться за научные изыскания, надеясь узнать ответ.
В Дорчестер Хакман прибыл поздно вечером, поэтому вчерашний день был склонен считать не только началом новой жизни, но и финалом прежнего этапа, когда каждое утро на протяжении двух лет он просыпался с чувством тоски по незнакомому месту.
А еще, совершенно случайно, его приезд совпал с приливом.
Много лет назад, в юности, Хакману довелось испытать на себе все страхи и прелести катания на скиммере. За три недели студенческих каникул он узнал, какие опасности таит бурлящая водяная бездна. И это не напугало его, а лишь пробудило в душе азарт.
Подобный вид спорта, конечно же, – участь молодых и богатых, но Хакман с юности держал себя в хорошей физической фирме; что касается средств, то за годы службы он скопил неплохую сумму. Нынче у него были все возможности вновь оседлать волну в Бландфортском проливе – и он, само собой, этот шанс не упустит.
Утро в Дорчестере выдалось солнечным, и Хакман с наслаждением вдыхал чистый свежий воздух и любовался узкими улочками и домами причудливой архитектуры. Город словно испытывал солнечное похмелье: клубы и бары, развлекавшие гостей до глубокой ночи, теперь спрятались от утренней прохлады за ставнями и глухими шторами. Впрочем, многие отдыхающие уже неспешно гуляли по улочкам и покупали всякие безделушки со скидкой, направляясь в сторону пляжей за городом.
Подумать только, что до Лондона отсюда подать рукой – каких-то двести километров…
Когда Хакман добрался до здания комиссии, то, повинуясь внезапному порыву, прошел мимо. До встречи с комиссаром Боровитиным оставалось еще несколько минут. А неподалеку стоял магазин, торгующий скиммерами, – он заприметил его еще вчера вечером, по дороге с причала. Надо бы заглянуть…
Хакман выбрался из тесных проулков на широкий солнечный бульвар и зашагал в сторону гавани. Там шустро сновали яхты: вода через час-другой схлынет, и для судов станет слишком мелко. Между киосками и кафе и впрямь приткнулся нужный магазин, где на ярко освещенной витрине лежали различные предметы спортинвентаря.
Первым делом Хакман направился к скиммерам, грудой сложенным под навесом магазинчика. Доски были всех цветов и размеров, на любой кошелек. Хакман вытащил одну и взвесил в руках. Она оказалась на удивление тяжелой; Хакман и забыл, какие эти штуки увесистые! На вид доска была крепкой, красивой окраски: ярко-желтые и красные разводы на глянцево-белой поверхности. Однако баланс так себе – Хакман чувствовал это подсознательно, а интуиция никогда его не обманывала.
Он положил ее обратно и взял другую.
С нею в руках зашел в магазинчик и огляделся. На стене напротив висело несколько спортивных постеров. Один из них Хакмана буквально заворожил: на картине посреди Бландфортского пролива замерли три или четыре десятка гонщиков на досках, а за ними вздыбилась волна высотой метров пятьдесят. Какой дивный снимок, одним лишь кадром передающий всю суть этого вида спорта: неумолимое буйство стихии и человеческие способности против сил природы!
Цены на практически все товары зашкаливали: гидрокостюмы самое меньшее по десять тысяч долларов, акваланги – от пятнадцати… Даже книги, всякие справочники и инструкции, – и те намного дороже, чем в Лондоне.
В магазине было трое продавцов: по-модному загорелых, в толстовках и широких мешковатых шортах. Слишком занятые болтовней, они не повернули к покупателю головы. Хакман снова вышел под навес и сам стал перебирать доски.
Крепость, баланс и скорость – вот составляющие лучшей доски; нижняя ее поверхность должна быть отполирована, верхняя же – достаточно шершавой, чтобы ноги не скользили под водой. Корпус – гладкий и обтекаемый; а баки для топлива – строго на своем месте, иначе заправленную доску будет перевешивать. Вся конструкция, и с двигателем, и без него, должна быть легкой, чтобы крепкий мужчина мог нести ее в руках, но при этом весить достаточно, чтобы не опрокидываться с пассажиром на борту. Идеальной формулы нет: каждый гонщик выбирает доску по себе, причем куда более придирчиво, чем спутницу жизни.
Хакман опробовал еще пару досок: вытащил их из кучи и покрутил в руках, проверяя баланс. Выразительно покосился в глубь магазина: продавцы по-прежнему трепались о своем. Ему же хотелось проверить доски на воде, посмотреть, как они держатся.
Глянув на часы, он понял, что пора возвращаться в здание комиссии. Поднял еще одну доску, взвесил… Теперь все они ощущались на один лад, ничем не отличаясь друг от друга.
– Хотите купить скиммер?
Хакман обернулся, решив, что до покупателя наконец-то снизошел один из продавцов, однако заговорила с ним молодая женщина, стоящая в тени навеса.
– Я давно за вами наблюдаю, – продолжила она. – Вы не похожи на здешних завсегдатаев. У нас есть скиммеры намного дешевле.
Хакман подошел ближе, узнавая в этой лохматой женщине ту весьма симпатичную особу, которую заметил на пристани вчера вечером.
– Вы тоже продаете скиммеры? – спросил он.
– Мы их делаем. Ручная работа, добавим все, что захотите.
– Беда в том, что я и сам не знаю, чего хочу… Давно не катался.
– Тогда попробуйте парочку. У нас есть готовые образцы.
– Где – у вас?
Двое продавцов вдруг выскочили из магазина и подлетели к ним.
– Эй, ты! – заорал один, грубо толкая женщину. – Пошла вон! С первого раза не дошло?!
Она отшатнулась, выходя из-под навеса, а Хакман повернулся к продавцу:
– Мы просто разговаривали…
– Знаем мы ее разговоры… Сэр, вам что подсказать?
– Ничего! – коротко ответил Хакман.
Он развернулся к ним спиной и зашагал вслед за женщиной. Та улыбнулась.
– Вы целы хоть? – спросил Хакман.
– Ничего страшного, я привыкла. Так что насчет скиммера? Хотите взглянуть?
– Хочу, но я опаздываю на встречу. Вы завтра здесь будете?
– Буду. Наша палатка вон там. – Она указала в сторону гавани. – В городе мы скиммеры не продаем, нам не дали разрешение. Может, придете в крепость? Там увидите все что есть.
– Вы про Мэйден-Касл?
Хакман тут же оглянулся на зеленый мыс с холмом.
– Да, он самый.
Ей, наверное, лет двадцать семь, решил Хакман, окинув взглядом простое неприглядное платье, спутанные волосы и грязные ноги.
– Я приду завтра в крепость. Как вас там найти?
– Просто спросите кого-нибудь. Я Джулия.
– А мое имя вам что, не интересно?
– Я вас и так запомнила, – сказала она, глядя на лодки в гавани.
– Я Дэвид Хакман, – представился он, однако женщина зашагала прочь, словно потеряв к нему всякий интерес.
И вдруг, не оборачиваясь, произнесла:
– Буду тебя ждать.
Большая яхта причалила к пристани, и с нее хлынула толпа туристов.

Глава пятая

Комиссаром Дорчестера был мужчина средних лет по имени Питер Боровитин – имя русское, а по крови англичанин в третьем поколении. Перед отъездом из Лондона Хакман постарался разузнать что-нибудь о новом начальстве, но выяснил только одно – Боровитин занял столь высокую должность в региональной комиссии не в силу личных заслуг, а лишь благодаря фамилии. Хотя по распоряжению Советов на руководящие посты должны были назначать исключительно коренных англичан, как слышал Хакман, едва ли не половина нынешних комиссаров имела славянские корни.
Комиссаром, впрочем, Боровитин слыл неплохим и вверенным ему участком – Дорчестерским районом Уэссекса – управлял толково и справедливо.
Собеседование в кабинете Боровитина – светлой полупустой комнате на верхнем этаже здания комиссии, единственным украшением которой был огромный, на полстены, портрет верховного президента, – вышло довольно-таки скомканным. То ли Хакман не произвел впечатления на новое начальство, то ли просто тот был занят… Так или иначе, комиссару явно не терпелось отделаться от посетителя.
Прочитав рекомендательное письмо от главы бюро, Боровитин долго, не меньше минуты, глядел на Хакмана из-под нависших бровей.
Наконец спросил:
– Исследования какого рода вы намерены проводить, мистер Хакман?
– Сперва я планирую поработать с документальными источниками: газетами, местными постановлениями и так далее. Надо понять, как вообще осуществлялось руководство на острове. Затем пообщаюсь с местными жителями. Для этого придется оформить несколько командировок…
Боровитин все еще смотрел на него таким взглядом, что Хакман добавил:
– Или мне запрещено покидать границы города, сэр?
– Не запрещено, только сперва надо получить у меня разрешение. Куда вы планируете съездить?
Для полноты исследований Хакману придется исколесить весь Уэссекс вдоль и поперек, но, если признаться в этом сразу, каждый шаг его начнут строго контролировать, а то и вовсе ограничат передвижения каким-нибудь одним районом.
– Ближайшие несколько месяцев я рассчитываю провести в Дорчестере, – уклончиво ответил он. – Может, в следующем году съезжу в Плимут.
Боровитин кивнул – значит, Хакман выбрал правильный путь. Однако тут комиссар произнес:
– Уж не знаю, что вы надеетесь найти в Дорчестере…
– Здесь все архивы комиссии, сэр. А это главный мой источник… Еще мне хотелось бы побывать в Мэйден-Касле.
– Зачем?
Вопрос прозвучал до того неожиданно, что Хакман утратил бдительность и необдуманно спросил:
– А что, по каким-то причинам мне не стоит туда ездить, сэр?
– Вовсе нет. – Боровитин вновь принялся изучать лежавшее на столе перед ним письмо, словно при первом прочтении мог упустить что-то важное. – Только я не понимаю, что вам там понадобилось.
– Это место имеет историческую ценность.
Боровитин опять на него уставился: с подозрением или безразлично? Хакман продолжил:
– При всем к вам уважении, сэр, напомню, что вы не социолог. С исторической точки зрения, Мэйден-Касл намного важнее Дорчестера. Я уверен, что в годы изоляции от материка крепость играла для Уэссекса очень важную стратегическую роль.
– Для поездок туда вам мое разрешение не требуется, – вынес наконец вердикт Боровитин.
На этот раз Хакмана его пристальный взгляд не смутил. Отстаивая свое желание бывать в Мэйден-Касле, он импровизировал – и, кажется, нащупал правильную дорожку. Беда в том, что истинные его мотивы были гораздо глубже, и он никак не сумел бы их объяснить.
Например, почему ему так хотелось увидеть ту девушку и купить скиммер.
– Так что насчет архивов, сэр? – уточнил Хакман под конец беседы, больше не тушуясь под тяжелым взглядом комиссара. – Вы позволите изучить документы комиссии?
– Вам придется подать официальный запрос. Обратитесь к Мандру.
– Как я понял, архивы в юрисдикции мистера Кро… Ведь это он подписывал документы по моему назначению.
– За все административные вопросы отвечает мистер Мандр.
Вскоре Хакман нашел кабинет, который выделили новому работнику. И кабинет этот совершенно ему не понравился. Пусть он был просторным и без лишнего хлама (предыдущий владелец забрал все личные вещи), однако в нем имелось одно-единственное окно, к тому же под самым потолком: чтобы просто выглянуть наружу, надо залезать на стул. Придется весь день сидеть под стерильным светом флуоресцентных ламп, вдыхать терпкий запах цветов, слышать жужжание насекомых и отвлекаться на топот прохожих, гуляющих по солнечной улице.
Дональд Мандр сам заглянул к нему познакомиться и произвел на Хакмана вполне благоприятное впечатление. Он оказался мужчиной средних лет, с розовой блестящей лысиной, слегка прикрытой пучками волос. Еще он много шутил – правда, наверное, больше затем, чтобы новичок расслабился, – и в немного циничной манере, зато весьма образно описывал заведенные в здешнем подразделении порядки.
– Комиссар Боровитин сказал, что запрос на допуск в архивы надо подавать через вас, – начал Хакман.
– Да, все верно.
– Тогда нельзя ли счесть, что я уже его подал? Хотелось бы поскорее приступить к работе.
– Надо заполнить бланк. Я поищу для вас образец.
Мандр принес себе стул из соседнего кабинета, и тот опасливо скрипнул под его весом.
– А просто от руки написать нельзя? – скорбно уточнил Хакман.
– Правила – без них никуда…
Мандр засмеялся. М-да, чтобы услышать в его словах что-то смешное, придется проработать в этом месте не один год.
– Как я понял, за архивы отвечает мистер Кро?
– Да, я вас с ним потом познакомлю.
Из мечети напротив раздался голос муэдзина. Зычный жутковатый зов напомнил Хакману, как он побывал с визитом в посольстве западных штатов. Там было много странного и непривычного, однако самое сильное впечатление оставила загадочная мусульманская традиция: пять раз в день все население штатов вдруг падало на колени и с молитвой обращалось к востоку. Отчего-то независимая в прошлом Америка вдруг покорно склонила голову: не перед Аллахом, нет, – перед властью нефтяных долларов, которые в итоге оказались сильнее прежней культуры. Мечеть в Дорчестере, как и в других туристических городах, выступала ярким символом этой власти, напоминая англичанам и уэссекцам, что, если их не устраивает социализм, есть и другой выбор.
– Тогда, наверное, мне стоит заглянуть к мистеру Кро? – уныло спросил Хакман.
Мандр крутанулся на стуле.
– Само собой. Пойдемте, заодно покажу вам, что где находится.
К вечеру Хакман вымотался и едва скрывал раздражение. В тягомотине дел мелькнул лишь один светлый момент: когда Кро передал Хакману номенклатуру дел от архива. Впрочем, и та представляла собой лишь беспорядочный набор аббревиатур и цифр, толку от которых пока было немного.
И вот рабочий день наконец закончился, и Хакман, отклонив приглашение Мандра пропустить по стаканчику с новыми коллегами, отправился на долгую прогулку по городу.
Как ни странно, томному настрою Дорчестера в стенах комиссии места не было. Здесь царила та же строгая и унылая атмосфера, что и в административных зданиях Лондона, где свято блюли каждую букву законов и правил, словно в любой момент туда мог пожаловать верховный президент собственной персоной.
И только в фойе, где принимались посетители, можно было вспомнить, что Дорчестер – самый роскошный курорт страны: высокие панорамные окна выходили на зеленую площадь с двумя ресторанчиками, рядом с которыми сидели уличные художники. В помещении всегда было людно, и народ тщательно делили на две очереди. В первой – английские граждане, партийные работники, местные жители и рабочие-иммигранты, которые получали почту, регистрировались в службе занятости, приобретали разрешение на торговлю; в общем, впустую тратили время, чтобы исполнить очередное бестолковое требование бюрократов. В другом окошке подавали документы на материковую визу иностранные туристы, ярко выделяющиеся в толпе своими нарядами и вальяжными манерами.
Хакман задержался было на выходе посмотреть на обычную для комиссии суету, однако панорамный вид из окна манил его куда сильнее.
Дэвид прошел через весь центр города к Паундбери-Кэмп на севере и долго стоял там, глядя, как крохотные яхты из Чарминстера протискиваются сквозь узкий пролив. В Чарминстере, в отличие от соседнего мегаполиса, где жили люди всех национальностей, располагались исключительно государственные отели и виллы для отдыхающих англичан, которым не было места в полном крамолы и разврата Дорчестере.
Оглядываясь на Дорчестер, Хакман вдруг вспомнил, каким этот город изображался на старых картинах. Все прежние здания оказались разрушены, а с ними исчезло и любое напоминание о прошлом. Если какие дома и устояли после землетрясения, их смыло потом при наводнении. Нынешний Дорчестер строился уже не столько красивым, сколько крепким и удобным. И пусть в этих краях лет сорок не замечали подземных толчков, по закону каждое возводящееся сооружение должно было выдержать землетрясение в шесть баллов по шкале Рихтера и при этом вписаться в архитектуру города. Усиленные бетонные и стальные конструкции прятали под гипсом, штукатуркой и побелкой; вездесущие балкончики и террасы с видом на море украшали кованой филигранью, сосновыми панелями и обязательно засаживали цветами; окна ставили из закаленного стекла, а мощеные улочки хоть и выглядели узкими, на самом деле запросто могли вместить фургоны спецслужб.
Даже мечети, чьи купола и минареты торчали по всему городу, при землетрясении разве что потрескались бы.
Вдалеке бахнула пушка, и Хакман сел прямиком в сухую траву, дожидаясь прилива. Здесь бухта была глубже, чем возле Дорчестера, и когда минут через двадцать подоспела волна, высотой она оказалась не более полуметра. Даже самые мелкие суденышки разве что немного закачались на ряби; донеслись радостные вопли детей.
Эта волна была лишь отзвуком громадного вала, который поднимался в Бландфортском проливе, однако Хакман все равно вспомнил о своем намерении купить скиммер, и пока волны плескались о берег, заползая все выше, задумался, хватит ли ему решимости уже завтра вечером попытаться оседлать бландфортскую волну.
Правда, ночью, когда Хакман лежал в своем номере, думал он не о скиммере, а о Мэйден-Касле и той женщине, которая все время отводила взгляд.

Глава шестая

Разбудил Джулию Грэг – он жадно зашарил руками по ее телу. Джулия лежала к нему спиной, и в поясницу ей тыкался твердый член. Все как всегда: Грэг просыпается первым, возбужден до предела и жаждет секса. Еще немного, и Джулии будет страшно засыпать вечерами, зная, что неизбежно ждет ее утром…
Сквозь сон она попыталась отползти, словно это могло что-то изменить.
Грэг потянулся вслед, заставил повернуть голову и поцеловал. Горячее мокрое дыхание обожгло губы, борода защекотала лицо. Джулия, не проснувшись толком, была совсем вялая, бессильная, даже не открыла глаза.
– Ну поцелуй же меня… – хрипло выдохнул Грэг, покусывая ей ухо, отчего шепот вышел невнятным.
Он провел рукой по ее бедру и сунул ладонь между ног. Джулия повернулась, и ему пришлось убрать руку, но в отместку он подмял ее под себя и жадно впился в губы. Она не сопротивлялась, и он толкнулся внутрь. Джулия, не успев возбудиться, была совсем сухой, однако Грэг решил, что стонет она от страсти, и начал двигать бедрами еще резче, еще настойчивее. По старой привычке Джулия отвечала, хоть и не испытывала при этом ничего, кроме легкой боли.
Наслаждался происходящим один лишь Грэг, а она и вспомнить не могла, когда последний раз испытывала с ним оргазм.
Наконец с хрипящими стонами он достиг разрядки, и к тому времени Джулия уже проснулась достаточно, чтобы, лежа под его весом, как никогда остро ощутить напряжение во всем теле. Она сжалась вокруг пульсирующего внутри члена, стремясь получить новые ощущения… Грэг, ничего не заметив, сполз с нее и молча улегся рядом на живот.
И вот так – каждый день! Только-только она возбуждается и готова получить удовольствие – как все, финиш! Джулия провела пальцами между ног – там было мокро и липко, даже легкое касание вызывало невольный спазм.
Она посмотрела на Грэга – он не спал, но свое желание уже утолил. Джулия не стала его тормошить. Ни к чему.
Грэг не двигался, поэтому она выползла из-под жестких простыней и подошла к двери. Яркий солнечный свет затопил хижину.
Найдя полотенце, она обмотала его вокруг бедер и направилась к общим душевым, которые находились неподалеку. Теплая соленая вода все-таки освежала, смывая остатки неутоленного желания. Когда Джулия вернулась в хижину, Грэг уже ушел.
Она огляделась: до чего же здесь грязно и убого… Жаль, что у нее нет ни малейшего желания прибираться.
Перекусив на скорую руку, Джулия пошла искать Тома Бенедикта, одного из старейших членов общины. Тот оказался возле печей, где выметал золу из очага.
– Том, можно тебя на пару слов?
Том обернулся. Глаза у старика были мокрыми и красными, а грабли он держал обеими руками, заметно сгорбившись.
– А, Джулия… Не поможешь?
– Тебе что, плохо?
Она взяла его под локоть. Из-под тонкой, почти бумажной кожи выпирали острые кости. Мозолистые пальцы заскорузли от грязи.
– Все нормально. Просто ночью не спалось.
Джулия подвела старика к скамье возле печи и сама села рядом. Том хрипло закашлялся.
Последние две или три недели Джулия днями напролет пропадала в торговой палатке: был наплыв туристов, поэтому она почти не видела Тома, разве что поздним вечером. Из всех членов общины его она, наверное, знала лучше прочих – они сдружились сразу же, как только он приехал. За два года, которые Том провел в крепости, он почти ни с кем не общался, становясь все более замкнутым, но Джулии было известно, что прежде он жил на материке, много лет был счастливо женат и что у него есть дочь, которая работает где-то в Ноттингеме. А еще два внука. Она никогда не спрашивала, какие обстоятельства привели Тома в общину, лишь по случайным оговоркам догадалась, что после смерти жены ему пришлось переехать к дочери, а он не очень-то ладил с ее мужем. Том был гораздо старше других обитателей крепости и не сразу нашел с ними общий язык, но в итоге его приняли все. Многие, в том числе и Джулия, приходили к старику за подсказкой или советом.
– Не надо бы тебе сегодня работать, – сказала Джулия. – Что с плечом?
– Просквозило ночью, наверное, – ответил тот, старательно пряча взгляд.
– Уже ведь не первый день болит?
– Может, дня два или три…
– К Аллену ходил?
В общине тот считался за врача, хотя характер у Аллена был тяжелый и скверный.
– Ходил.
– Никуда ты не ходил. Том, я же тебя знаю!
– Сегодня схожу.
– Тебе надо в Дорчестер. В больницу!
Целых полчаса она убеждала его обратиться к врачу. Том не столько упрямился, сколько боялся, и Джулия решила сама подойти к Аллену, если старик вдруг не послушает.
Правда, за уговорами она совсем забыла о себе. Джулия ведь искала Тома затем, чтобы поговорить с ним о Грэге – спросить совета, надо ли и дальше жить с партнером, который не проявляет к тебе ни любви, ни заботы и которому плевать на твои чувства. Она, конечно, не собиралась говорить об их отношениях прямо – так, намекнуть немного про свою неудовлетворенность в постели, этого хватило бы…
Оставив Тома отдыхать, Джулия прошла на восточную окраину деревни. Здесь, возле крепостных валов, с видом на море, находилась школа. В общине жило три десятка детей, и Джулия, когда не была занята торговлей, старалась улучить минутку, чтобы помочь учителям.
На первый взгляд в Мэйден-Касле детей учили из рук вон плохо: ни форменной одежды, ни скучных классов с доской, занятия едва ли не при любой погоде проходят на улице… Однако с тех пор как три года назад здесь побывали инспектора из комиссии, все уроки вели строго по программе. Дети учились в крепости до десяти лет, а потом их отдавали в государственные школы Дорчестера.
Помощь Джулии обычно ограничивалась всяческими развлечениями: сегодня, например, ей поручили толпу девятилетних детишек, и она, разбив их на две команды, устроила футбольный матч. А вскоре и сама включилась в игру, неистово пиная мяч всякий раз, как могла до него дотянуться, чем изрядно веселила ребятню. К футболу в Мэйден-Касле относились очень серьезно, и Джулия частенько промахивалась, потому что дети умело перехватывали мяч у самых ее ног.
Через час она заметила, что у импровизированного матча есть и зрители: неподалеку стоял мужчина и внимательно за ними наблюдал.
Джулия тут же, забыв про игру, побежала к нему. Мужчина стоял в той же позе, что и вчера, когда рассматривал скиммеры: расслабленно, перекинув пиджак через плечо. Он улыбнулся, а она невольно засмущалась своего вида: Джулия вспотела и запыхалась. Ужасно захотелось хотя бы пригладить волосы…
– Я мог и подождать, – сказал он. – На вас интересно смотреть.
– А, ладно, все равно я только помогаю. Ты за скиммером?
– Я думал, ты забыла.
Хорошо бы, если так… Джулия давно уже пожалела, что завела тот разговор в магазине: Грэг был до ужаса ревнив, а к этому мужчине Джулия испытывала странную тягу, причем, судя по всему, взаимную.
– Ты… Дэвид Хакман. – Она замешкалась, прежде чем произнести его имя, словно одним звуком могла выдать, как много оно для нее значит.
– Да. А ты – Джулия.
Казалось, ему ничуть не жарко. Здесь, на вершине холма, всегда дул ветер, но солнце сегодня палило сильнее обычного, и Джулия взмокла и раскраснелась. Она откинула с лица волосы.
– Ты на лодке приплыл?
– Нет, прошел берегом. Хотел немного отдохнуть после душных кабинетов на работе.
– Работаешь в комиссии?
– В их здании, да. В штате не числюсь.
Она внимательно его разглядывала: лицо отчего-то казалось знакомым. Прежде они никогда не встречались, это исключено. И все же, что тем вечером на пристани, что вчера в спортивном магазине, что сегодня… Знаком до ужаса. Имя тоже звучит привычно. Хакман, Хакман… Словно оно живет где-то там, в глубине души.
Чтобы скрыть волнение, Джулия спросила:
– Ну, давай посмотрим скиммеры?
– Я хотел бы опробовать парочку, если можно.
Она окинула взглядом его деловой костюм.
– Обычно гонщики одеваются немного иначе.
Он рассмеялся, шагая вслед за ней по краю поля.
– Я захватил плавки.
– А мы обычно без них обходимся.
– Вижу.
Летом обитатели крепости так и норовили раздеться. Кое-кто из детей, а порой и взрослых, ходил вовсе нагишом. В мастерских, конечно, надевали защитные штаны и куртки, однако те, кто работал на полях, обычно предпочитали что полегче. Джулия, например, свое бурое платье носила скорее по привычке – ей нравились карманы. Дэвид Хакман в костюме – отутюженные брюки, начищенные ботинки, голубая рубашка – выглядел в Мэйден-Касле, мягко говоря, странно. Впрочем, на необычного гостя не пялились.
Они прошли к южному валу крепости, где земляная насыпь причудливо изгибалась в сторону. Спустившись в первый ров, по его дну достигли бреши в следующем валу; здесь у древних уэссекцев находились ворота, поэтому можно было не карабкаться лишний раз на насыпь. Наконец они добрались до большого деревянного здания, построенного совсем недавно. Одной стены у него не было, и открытым проемом оно выходило на залив. Изнутри несло тяжелыми ароматами столярной мастерской: целлюлозой, опилками, кислым клеем. Красильня находилась в другой части здания, подальше от вездесущих опилок, хотя краской воняло и здесь.
Внутри несколько рабочих – мужчин и женщин – на все лады пилили, строгали и колотили молотками.
– Грэг здесь? – крикнула Джулия.
– В красильне!
В эту минуту из-за шторы появился и сам Грэг в белой маске, плотно закрывающей нос и рот. Увидев гостей, Грэг стянул маску и кивнул Хакману.
– Грэг, познакомься – Дэвид Хакман. Он хотел бы взглянуть на скиммеры.
– Что именно вас интересует, мистер Хакман?
– Пока не знаю. Сперва погляжу.
– Потяжелее? Полегче? Какой двигатель?
– Трудно сказать. Я давно не катался. Может, сами что предложите?
Грэг окинул его взглядом с головы до ног.
– Сколько вы весите? Килограммов восемьдесят.
– Да, где-то так.
– Тогда доску надо побольше. Хотя если вы давно не катались, я бы тяжелый двигатель не ставил.
– У вас есть что подходящее?
– Сейчас глянем.
Грэг вышел из мастерской и направился к небольшому строению неподалеку. Джулия с Хакманом последовали за ним. В сарайчике ровными стопками лежали два десятка скиммеров.
– Эти все без моторов, – предупредил Грэг. – Если какой понравится, я поставлю.
Несколько минут они вдвоем перебирали доски и выносили их на солнце, чтобы рассмотреть получше. Отчего-то на все вопросы Грэг отвечал коротко и снисходительно. Джулия не верила своим ушам: если забыть, какой он эгоист в постели, во всех прочих отношениях Грэг был человеком великодушным и очень спокойным. Единственное, что объясняет его нынешнюю грубость, – это если он почуял что-то неладное в том, как Джулия ведет себя с Хакманом.
Хакман тем временем отложил пять досок. Он по очереди поднимал их, проверяя баланс, а Грэг наблюдал за ним с ехидной усмешкой. Похоже, считал покупателя абсолютным профаном.
– А цена какая?
– Сейчас посчитаем… – начал было Грэг, но Джулия его перебила:
– Сперва выбери ту, которая нравится. Они все стоят по-разному.
– Можно эти две попробовать? – спросил Хакман, наконец определившись с выбором.
– Сейчас поставим двигатели.
Грэг вернулся в мастерскую. За полчаса он на пару с другим рабочим установил моторы и вкратце объяснил Хакману, как управлять доской. Наконец скиммеры вынесли на крошечный пляж возле крепостных стен.
Пока Хакман переодевался, Джулия отвела Грэга в сторону.
– Я сама все сделаю, иди.
– Знаешь, я, наверное, лучше останусь, – заупрямился тот.
– Это мой покупатель. Я привела его сюда.
– Просто покупатель, и только? Мне не нравится, как он на тебя смотрит.
– Грэг, он из комиссии. Я хочу сама продать ему скиммер.
Грэг снова глянул на Хакмана и скривился в ревнивой гримасе. Надо же, Джулия и не знала, что Хакман смотрит на нее как-то по-особому… Приятно…
– Только сдери с него побольше. Раз он из комиссии, может купить за те же деньги, что и в государственном магазине.
– Я знаю, что делаю. Грэг, не учи меня торговать!
Тот по-прежнему не торопился уходить, поэтому Джулия добавила:
– Потом поговорим.
Грэг постоял еще немного, опять с подозрением глянул на Хакмана, но все-таки зашагал к ближайшей насыпи и вскоре пропал из виду.

Глава седьмая

Хакман наклонился вперед, завел двигатель, и доска чуть не вылетела из-под ног. Он сдавленно вскрикнул от неожиданности, в последний момент поймал равновесие и выполнил широкий разворот на мелководье бухты. Потом отъехал подальше от берега и прибавил газу, чтобы испытать двигатель на скорость. Упасть он не боялся: бухта со всех сторон была укрыта от ветра: с одного бока крепость, с другого – лес на холме; вода глаже стекла.
Проезжая мимо пляжа, где он выбирал скиммеры, Хакман поискал взглядом Джулию, но та куда-то запропастилась. Он доехал до конца бухты и вновь повернул к берегу, на сей раз опробовав обычный для гонщика маневр: используя один лишь свой вес, развернулся на сто восемьдесят градусов по малой дуге радиусом не больше длины доски.
Уже увереннее подкатил к берегу и теперь увидал Джулию. Та плавала и, заметив его, помахала из воды рукой.
Старые навыки вспоминались легче, чем он думал, так что Хакман еще трижды прокатился по узкой бухте, с каждым разом все лучше закрепляя результат. Наконец он подъехал к Джулии и сбавил ход, позволяя двигателю затихнуть.
Та подплыла ближе. Мокрые волосы облепили ей лицо. Когда Джулия ухватилась руками за край скиммера, Хакман заметил, что девушка совсем голая.
– Ты бледнее даже наших туристов!
Засмеявшись, она плеснула в него водой.
– Я всю жизнь не вылезал из рабочего кабинета, – парировал Хакман, стараясь удержаться на скиммере, который девушка нарочно раскачивала.
– Слезай, поплаваем.
– Нет, я хочу испытать другую доску.
– Обойдешься!
Он с усмешкой завел двигатель и, отъехав чуть в сторонку, вдруг повернул обратно и обдал Джулию волной брызг. Она зафыркала, отплевываясь от воды.
Хакман же со смехом помчался на другой край бухты.
Джулия все еще плавала, когда через пять минут он спустил на воду второй скиммер. Лишь раз прокатившись туда-обратно, Хакман понял, что этот гораздо тяжелее и неповоротливее.
Джулия тем временем выбралась на отмель и стояла по пояс в воде, так что он подъехал ближе.
– Я возьму первый, – сообщил Хакман, стоя на доске и глядя на нее сверху вниз.
Она широко улыбнулась и вдруг с силой толкнула доску. Хакман неистово замахал руками и свалился в воду. Сориентировавшись, хоть и не сразу, он ринулся за Джулией, собираясь окунуть ее еще разок, но та ловко выскочила на берег.
– Ты же хотела искупаться, – напомнил он.
– Уже накупалась. Холодно. Лучше здесь подожду.
Она подобрала платье, небрежно валявшееся на песке, и им вытерлась. Хакман отвернулся и погреб на глубину. Плавать одному в зеленой бухте было не так интересно, как плескаться рядом с красивой голой женщиной. Перевернувшись на спину, он увидел, что Джулия, снова отложив платье в сторону, сидит на пляже, поджидая его.
Минут через пять Хакман выполз на берег, и Джулия бросила ему платье.
– Вот, можешь вытереться.
Он, промокнув лицо с шеей, сел рядом.
– На солнце высохну.
И растянулся на песке, остро ощущая близость обнаженной женщины.
– Отличные у вас скиммеры, – сказал Хакман, лишь бы думать о другом. Нельзя забывать, что в этой части Уэссекса нагота в порядке вещей, Джулия вовсе не пытается его соблазнить.
– Наверное.
– Кто их делает?
– Рабочие в той мастерской.
Интересно, она вообще сознает, какой эффект на него производит? Они обменивались пустыми фразами, чтобы друг друга не спугнуть. Или ему просто так кажется?.. Джулия лежала, опираясь на локти, и смотрела на темно-зеленую гавань. Хакман, стараясь не слишком откровенно пялиться, разглядывал ее тело и восхищался изящными формами и загорелой коричневой кожей.
Интересно, почему Джулия вообще осталась с ним на пляже? Если дело в продаже скиммера, то сделку давно можно было закрыть…
Одежда валялась горкой рядом, и он залез в карман пиджака, доставая сигареты.
– Куришь?
– Нет, спасибо.
Хакман откинулся на спину, выдыхая дым. Позади них на солнце пылала крепость, излучая древний жар и жизненную силу. А может, ему просто мерещится ее мощная аура? Он ведь поддался тому непонятному желанию, что снедало его в Лондоне, – и приехал в Мэйден-Касл. Однако по-прежнему не знает ответа, что привело его сюда, и ничего не делает, чтобы узнать – только лежит на пляже в тени крепостных стен и наслаждается отдыхом.
Джулия вдруг заерзала и беспокойно оглянулась на крепость.
– Это был твой приятель? – спросил наконец Хакман, нарушая тишину, которая длилась уже несколько минут. – Тот, из красильни?
– Грэг? Не то чтобы приятель…
– Ты его ждешь?
– Нет, просто… – Она вдруг села. – Мне не стоит сидеть вот так рядом с тобой.
– Хочешь одеться?
– Не в этом дело. Если Грэг… Если кто-нибудь будет идти мимо, то обязательно спросит, почему я здесь до сих пор торчу.
– Да? И почему же?
– Не знаю…
– Может, оформим продажу? – спросил Хакман. – Я взял деньги.
– Не надо. – Она выставила перед собой руку. – Потом. Пока останься, поболтаем еще.
Вот оно – подтверждение, что Джулия испытывает то же самое. Нечто неопределенное, что трудно выразить словами. Просто странное, беспричинное желание быть рядом, говорить, наладить более крепкую связь.
Хакман сказал:
– Когда я позавчера приехал в Дорчестер, мне показалось, что я тебя знаю. Понимаешь, о чем я?
Она кивнула.
– А я будто чувствовала, как тебя зовут. Дэвид Хакман… С таким же успехом можно было на лбу написать.
– Неужели? – усмехнулся он.
– Не то чтобы так прямо… И все же. Мы точно никогда не встречались?
– Вряд ли. Я в Уэссексе впервые.
– Я тоже живу здесь всего третий год.
Она принялась рассказывать о своем прошлом, спокойно, словно описывая череду обстоятельств, при которых их пути могли бы пересечься. Хакман внимательно слушал, хоть и без того знал, что прежде они не встречались: Джулия родилась на кооперативной ферме под Херефордом и жила там до трех лет. Никогда не бывала в Лондоне, никогда не выезжала дальше Малверна, где училась в школе.
Хакман задумался о своей жизни, впервые ощутив груз собственного возраста. Все-таки на пятнадцать лет старше Джулии… И рассказ об этих пятнадцати лишних годах занял бы гораздо больше времени, чем история всей ее жизни. Хотя, в общем-то, ничего особенного и не происходило: учеба, работа, женитьба, опять работа, развод, снова работа… Бесконечная череда кабинетов, департаментов, отчетов. Сорок лет – не так уж много, но гораздо больше, чем хотелось бы описывать Джулии.
– Тогда в чем дело? – спросила она. – Откуда я тебя знаю?
Девушка посмотрела ему прямо в глаза, и Хакману вдруг вспомнилось, как упорно Джулия отводила взгляд вчера возле магазина.
– Хорошо, что ты сам об этом заговорил. Думала, я одна такое чувствую.
– Тогда скажу еще вот что: меня к тебе влечет.
Большая муха с жужжанием летала у Джулии перед лицом, и та, не глядя, отмахнулась. Муха, ничуть не испуганная, села ей на ногу и, торопливо перебирая лапками, поползла выше. Джулия сбросила ее ладонью.
– Я сперва думала, что… Не знаю, как сказать, это трудно передать словами. Но вчера в магазине… Я никогда такого желания не испытывала.
– Джулия, ты очень привлекательная женщина.
– Дело ведь не только в моей привлекательности, да?
– Хотел бы я сказать, что только, – признался Хакман. – Потому что тогда было бы намного проще. Это тоже важно, да… но не только.
– Отдай мне платье, пожалуйста.
Он беспрекословно протянул ей платье, и Джулия накинула его через голову. Встала, расправляя подол, и вновь уселась рядом.
– Ты решила одеться, потому что мы заговорили о влечении? – спросил Хакман.
– Да.
– Тогда, думаю, мы друг друга понимаем.
Испытывая непреодолимое желание прикоснуться, Хакман хотел взять ее за руку, однако Джулия отпрянула.
– Джулия, кажется, нас с тобой что-то связывает. Наша встреча была неизбежна. Понимаешь, о чем я?
– Возможно.
– Я бы предпочел, чтобы ты ответила прямо.
– А я не уверена, что смогу, – сказала она.
Хакман бросил окурок в воду и тут же закурил новую сигарету.
– Наш разговор тебя чем-то оскорбляет?
– Нет, просто все очень сложно. Я понимаю, о чем ты, потому что и сама испытываю то же самое. С той минуты, как тебя увидела.
– Джулия, два года назад я спокойно работал в Лондоне, – и вдруг накатило дикое желание переехать в Уэссекс. Я был буквально одержим этой мыслью и не мог думать ни о чем другом. В конце концов я подал заявку на перевод в Дорчестер и вот попал сюда. Зачем? Сейчас, когда я с тобой разговариваю, мне кажется, все потому, что я должен был повстречать здесь кого-то вроде тебя. Хотя умом понимаю, что это полный бред.
Он замолчал, вспоминая, с каким волнением ждал в Лондоне перевода.
– Продолжай.
– Пожалуй, все. За исключением того, что теперь, когда я встретил тебя, все остальные причины для переезда кажутся надуманными и пустыми.
Джулия внезапно сказала:
– Мне это знакомо. Когда я впервые приехала в Мэйден-Касл, все остальное, что было со мной раньше, стало каким-то ненастоящим.
Хакман удивленно вскинул бровь:
– Словно ты все выдумала?
– Нет. Я помню родителей, и ферму, и учебу в школе. Но очень смутно.
– Ты с родителями с тех пор виделась?
– Вроде бы ездила к ним… не так давно. Не скажу точно когда.
– А на ферму вернуться не хочешь?
Джулия покачала головой:
– Это в любом случае невозможно.
– Почему?
– Потому что я принадлежу Мэйден-Каслу… – Она отвела взгляд. – Просто мое место теперь здесь. Не могу объяснить.
– А мое место теперь рядом с тобой, – сказал Хакман. – Тоже не могу этого объяснить. Но из Уэссекса я больше не уеду.
– Дэвид, чего ты хочешь?
– Тебя, Джулия… А еще – знать почему.
Глядя ему прямо в глаза, она спросила:
– А если бы тебе пришлось выбирать что-то одно – что бы ты выбрал?
И она снова отвела взгляд: совсем как тогда, в магазине.
Сверху раздался шорох, и Хакман поднял голову. На вершине ближайшего вала показался Грэг – он шел к ним. Джулия тоже его заметила.
– Ты придешь ко мне вечером в Дорчестер? – спросил Хакман.
– Нет, не могу. Я занята.
– Тогда приходи завтра.
Она покачала головой, глядя на Грэга, и добавила:
– Я все равно не знаю, где тебя искать.
Затем встала и смущенно разгладила подол платья.
– Хостел комиссии. Комната четырнадцать.
Грэг спрыгнул на песок и подошел ближе. Хакман повернулся к нему:
– Я возьму вон тот.
– Две тысячи долларов, – сказал Грэг. – И еще семь – за двигатель.
– Грэг, обычно мы торгуем по другой цене, – вмешалась Джулия.
Хакман посмотрел на нее и, догадавшись о подтексте, спросил:
– Так сколько?
Джулия, не поднимая головы, отряхивала платье от песка.
– Обычно мы берем шесть тысяч долларов за полный комплект.
Грэг промолчал.
– Годится. – Хакман поднял пиджак и полез за деньгами.
– Я сама привезу скиммер, – сказала Джулия. – Завтра к вечеру.
Пока Хакман отсчитывал Грэгу банкноты, Джулия стояла у кромки воды и глядела на узкое горлышко залива.

Глава восьмая

К обеду Тому Бенедикту стало совсем плохо, и Джулии пришлось едва ли не силой отвести старика в лазарет, выбросив Дэвида Хакмана из головы. Еще и Ханна с Марком, которым она обещала помочь сегодня с торговлей, наверняка ее заждались – пришлось оставить Тома в лазарете одного, а самой найти кого-нибудь, чтобы отправить в город записку.
Когда Джулия вернулась, Аллен уже осмотрел Тома, и старик лежал на койке в прохладной хижине с белоснежными стенами. Сквозь сон он узнал Джулию, но вскоре совсем отключился.
За здоровьем членов общины следили одни лишь волонтеры, и никакого медицинского оборудования у них, разумеется, не было. Лазарет представлял собой обычную длинную хижину с шестнадцатью кроватями, чистую и ухоженную, где могли пару дней подержать человека с каким-нибудь легким недомоганием. В крохотном шкафчике в дальнем углу хранились кое-какие медикаменты, однако с любым мало-мальски серьезным заболеванием надо было ехать в Дорчестер.
Джулия подошла к женщине, которая сегодня была за медсестру.
– Где Аллен? Что он сказал про Тома?
– Говорит, пусть пока отдохнет. Он вызвал врача из Дорчестера, к вечеру тот должен приехать.
– К вечеру? Так поздно?! А Аллен не сказал, что с Томом?
– Нет, не сказал. Джулия, Том совсем старый. Мало ли что могло обостриться с возрастом.
Едва сдерживая злость, Джулия подошла к кровати Тома и взяла его за руку. Костлявые пальцы были холодными, и на секунду стало жутко: не умер ли он, пока она бегала по деревне? Впрочем, грудь у старика едва заметно приподнималась. Джулия сунула руки под одеяло, пытаясь хоть немного его согреть.
В лазарете было холодно, потому что окна открывали нараспашку, и хотя ветер сегодня дул не так сильно, хижина стояла в тени и не нагревалась на солнце. Джулия убрала с лица старика редкие седые волосы. Лоб у него казался прохладным, не в испарине.
В жизни Джулии сейчас не было человека роднее Тома: и Грэг, и родители значили для нее гораздо меньше. Соединяло их со стариком не кровное родство и уж тем более не физическое влечение. Скорее они были близки по духу и понимали друг друга без слов.
Мало кто из двухсот человек общины мог хоть как-то повлиять на Джулию и изменить ход ее мыслей. Для нее они были бледными тенями, лишенными индивидуальности и запросто подчиняющимися чужой воле. К примеру, Аллен. Врач из него, несомненно, вышел неплохой: он легко справлялся с мелкими болячками и правильно диагностировал что-то серьезное. Но, казалось, он никогда не принимает важных решений, и если болезнь нельзя вылечить за пару дней комбинацией простейших препаратов, Аллен незамедлительно передавал пациента в больницу Дорчестера. Может, так оно и правильно… тем не менее он выглядел человеком безвольным и пустым.
И Грэг в чем-то – тоже. Хотя Джулия уже много месяцев делила с ним постель, а в самом начале отношений была даже немного влюблена, до сих пор она так и не увидела в нем что-то по-настоящему живое. Для нее он был либо рабочим из мастерской – причем почти незнакомым, – либо невнимательным и холодным мужчиной, который эгоистично использовал ее тело. В общине Грэга любили, и даже сама Джулия, если забыть про неуклюжесть в постели, считала его парнем забавным и легким в общении. Однако и в нем чувствовалась та же раздражающая безликость. Порой Джулии хотелось разораться или надавать ему пощечин – что угодно, лишь бы вызвать хоть какую-то реакцию.
Однако были и другие люди: как в общине, так и в Дорчестере или его окрестностях. Яркие личности.
Например, Нэйтан Уильямс, которого очень уважали; поговаривали даже, что он был среди основателей общины при Мэйден-Касле. Или женщина по имени Мэри, лепившая глиняные горшки. Или рыбак Род. Учительница Алисия. Опять-таки Том Бенедикт…
Иногда, стоя за прилавком в Дорчестере, Джулия глядела на проходящих мимо горожан и, как ни парадоксально, чувствовала с ними то же родство.
Сперва она думала, что у нее открывается какой-то экстрасенсорный дар, нечто вроде ясновидения. Может, она телепат? Впрочем, никакой другой мистики в ее жизни не наблюдалось. Просто она испытывала к некоторым людям эмпатическую близость – нечто вроде духовного узнавания.
Джулия старалась не обращать на это внимания, и постепенно оно сошло на нет, однако встреча с Дэвидом Хакманом всколыхнула былые тревоги и заставила вспомнить про это необъяснимое, но вполне себе реальное обстоятельство ее жизни. Хотя с Дэвидом было иначе: с ним она испытала сексуальное влечение, физическое желание, эмоциональное напряжение.
– Джулия, это ты?..
Том говорил очень тихо и глаз не открывал. Она легонько сжала под одеялом его пальцы.
– Я, Том, я. Не переживай. Сейчас приедет врач из Дорчестера.
– Не уходи…
Джулия огляделась. Они с Томом были в лазарете одни: летом жители общины болели редко. Никого, даже медсестры, не говоря уж про Аллена.
В окно она видела детей: те носились по улице и пронзительно орали друг другу: занятия в школе давно закончились, скоро стемнеет.
К детям Джулия тоже не испытывала особой привязанности, хоть легко находила с ними общий язык и потому старалась помочь учителям. Она считала малышню шумной, надоедливой, отнимающей слишком много сил и времени. В целом к детям она была скорее равнодушна и нейтрально воспринимала сам факт их существования. С тем же отстранением она вспоминала свое прошлое, а Дэвид Хакман, по его словам, – работу в Лондоне.
Недавно в селении родился ребенок, и Джулия видела мать с младенцем сразу после родов. Та, казалось, воплощала собой классический образ материнства. Женщина со спутанными волосами сидела на койке, укрытая теплой кофтой. В руках у нее кричал новорожденный: розовый, мокрый и очень маленький. Глаза матери, хоть и усталые, сияли от радости. Простыню под ней тщательно расправили, ни единой складочки. Зрелище идеальнее некуда: крепкая мать и здоровое дитя.
Джулия вообще не могла припомнить, чтобы в деревне происходили какие-нибудь неприятности. Да, порой случались эпидемии гриппа, дети подхватывали друг от друга корь и свинку… но никто не ломал ногу на ровном месте, не было никаких внезапных выкидышей и несчастных случаев. На юго-западе от селения находилось кладбище – однако те несколько покойников, что там лежали, ушли тихо, мирно и даже как будто незаметно для окружающих.
В общем, Джулия жила в тихом местечке, укрытом от всех опасностей, куда суровым реалиям жизни просто не было ходу.
И тут, словно наперекор ее мыслям, Том застонал. Голова у него заметалась по подушке.
Том был другим, Том был ей близок. Он всегда выделялся в толпе: как солист, а не участник хора… Эта аналогия частенько приходила Джулии в голову – словно подсказка, которая лишь запутывала еще сильнее…
До Дэвида Хакмана она ни с кем не обсуждала эту загадку. Ни с Нэйтаном, ни с Мэри, ни даже с Томом. А Дэвид Хакман вдруг сам об этом заговорил.
«Мы другие, – вот что он хотел ей сказать. – Мы другие, потому что мы с тобой похожи».
На пороге хижины появилась женщина с маленьким ребенком на руках. Она медленно подошла к Джулии, и та с тревогой обернулась:
– Врач приехал?
– Я же говорила, милая моя, ему только что позвонили. Он, наверное, будет еще не скоро – в Дорчестере ведь полно всяких иностранцев.
– Тогда найди, пожалуйста, Аллена, – попросила Джулия. – Тому очень плохо. Я не знаю, что делать.
Женщина шагнула ближе и ладонью потрогала лоб старика.
– Жара нет. Он просто спит.
– Пожалуйста, приведи Аллена! Я очень волнуюсь.
– Хорошо, пойду гляну, где он.
Ребенок у нее в руках смеялся и сучил ножками, задевая кровать и лежащего на ней старика. Женщина, не задумываясь, что пациенту может быть неудобно, перехватила младенца и неспешно пошла к выходу. Джулия чуть было не рявкнула, велев ей поторапливаться – она чувствовала, что Тому все хуже и хуже. Он метался на подушке, открывая глаза, но ничего перед собой не видел.
– Может, принести ему поесть? – У самого порога женщина опять застыла, вопросительно обернувшись.
– Нет! Приведи Аллена! Пожалуйста, скорее, ради Тома…
В этот миг пальцы старика вдруг выскользнули из ее руки. Все еще глядя на женщину, Джулия зашарила под одеялом, пытаясь их нащупать. Она в страхе посмотрела на кровать… И увидела совсем не то, что ожидала.
Койка была пуста.
Одеяло скомкано, на простынях – отпечаток старческого тела, но сам Том пропал.
Джулия всхлипнула и отшатнулась, громко заскрежетав стулом.
– Том! Господи боже, Том!..
– Что такое? – удивленно спросила женщина.
– Он исчез!
Не веря глазам, Джулия сорвала с кровати одеяло, словно старик мог в шутку спрятаться под ним, как маленький ребенок. Одеяло, зацепившись за стальное изголовье, упало на пол. На матрасе была вмятина.
– Джулия, ты что творишь? Не видишь, что ли, здесь никого нет!
Джулия вскарабкалась на кровать и заглянула по ту сторону – вдруг Том скатился на пол?.. Однако там было пусто.
Женщина, положив ребенка, подскочила к Джулии и схватила ее за руку.
– Если бы это ты днями напролет заправляла тут койки!..
– Том пропал! Он был здесь, только что! Я держала его за руку!
– О ком ты вообще говоришь? Никого здесь не было.
Джулии хотелось орать в голос. Однако она лишь молча указала на пустую койку, подтверждавшую ее слова.
Женщина подобрала с пола одеяло.
– Эти кровати застелили на всякий случай – вдруг кому станет плохо. А ты здесь почему? Заболела?
Она несла какой-то бред. Джулия медленно сползла с кровати и встала, пытаясь увязать в голове все, что произошло за последние пять минут.
– Том. Том Бенедикт! Ты же видела его… Он был здесь.
Женщина расправила ладонями простынь, словно уничтожая последние доказательства, что Том и правда здесь был. Отчаянным жестом Джулия схватила подушку – будто там спрятался тощий и мелкий старик. Женщина отняла подушку, взбила ее и положила обратно.
Джулия попятилась, глядя, как та перестилает постель. Ребенок лежал на соседней койке и пинал ножками спинку. В остальном хижина была пуста. Что вообще происходит?.. Том ведь не мог просто взять и исчезнуть с лица земли…
Ничего не понимая, Джулия затараторила:
– Ты же видела здесь Тома, правда?.. Он умирал! Ты еще потрогала у него лоб, сказала, что жара нет, и обещала привести Аллена!
Женщина удивленно вытаращила глаза:
– Аллена? Он в Дорчестере.
– Но ты видела Тома Бенедикта!
Женщина медленно покачала головой:
– Тома… Какого Тома? Как ты сказала – Бенедикта? Не помню такого…
– Ты его знаешь! Его все знают!
Женщина заправила одеяло под матрас, разгладила последние складки и выпрямилась.
– Прости, Джулия, я не понимаю, о чем ты говоришь. Я захожу, вижу, как ты швыряешь во все стороны подушки с простынями: что я, по-твоему, должна была подумать? Ты говоришь, кому-то из наших плохо?
Джулия набрала в грудь воздуха, чтобы повторить все с самого начала, и вдруг осознала, что женщина и впрямь не понимает, о чем речь. Лазарет выглядел безжизненным, почти стерильным, словно в него не заходили уже несколько дней; в общине давно никто не болел.
– Извини… Почудилось…
Она медленно вышла из хижины. Дети все еще играли, перекидывая друг другу мячик. Из толпы внезапно выскочил мальчишка, что-то крикнул. За ним побежал второй; вскоре они вернулись к игре. Вдалеке, на полях, над грядками горбились рабочие.
Женщина тоже вышла из лазарета, заперла дверь, с любопытством покосилась на Джулию и пошла по своим делам дальше.
А Джулия осталась, пытаясь понять, что, собственно, здесь происходит. Ей не хотелось покидать это место, словно Том мог выйти из-за угла, привычно хмыкнуть и признаться, что ее разыграли.
Она села на траву, не замечая никого вокруг, и громко расплакалась.
Потом, чуть позже, обошла здание – может, Том каким-то чудом мог незаметно ускользнуть?.. Однако оставшиеся обе двери были крепко заперты.
Вечером она подошла к Нэйтану Уильямсу:
– Ты не видел Тома?
– Тома? Какого Тома?
– Тома Бенедикта.
– Я такого не знаю.
Никто его не знал.
Потом Джулия нашла Аллена.
– Ты осматривал сегодня Тома?
– Джулия, я весь день был в Дорчестере. Ему что, не стало лучше? И… кто это вообще такой?
– Это Том… Том…
Джулия поняла, что не помнит его фамилии. Она сидела за столом с остальными членами общины, старалась думать о Томе… но к концу ужина забыла уже и имя.
В душе царила ужасная пустота: ее мучило чувство страшной тоски, словно она только что потеряла кого-то очень близкого.
Кто-то умер или уехал из общины. Вспомнить бы кто… Мужчина или женщина? Так странно…
К вечеру, когда Джулия легла в постель рядом с Грэгом, унялась и тоска, оставив за собой лишь смутную печаль.
Джулия крепко уснула, а когда утром Грэг опять ее разбудил, о вчерашнем вечере она не помнила вовсе. Печаль ушла; лежа под Грэгом, Джулия думала о Дэвиде Хакмане. И мысли о грядущей встрече так ее возбуждали, что старания Грэга в этот раз доставили удовольствие.

Глава девятая

Прежде чем Грэг ушел в мастерскую, Джулия сообщила, что днем будет в Дорчестере, а после обеда вернется забрать скиммер для Дэвида Хакмана.
– Возьми лучше сразу.
– Лодка и так перегружена. Тем более мне все равно надо днем быть в крепости. Заодно и захвачу.
Грэг странно на нее посмотрел: на минуту Джулии показалось, будто сейчас он заявит, что сам отвезет скиммер Хакману. Она уже запаслась отговоркой, для себя все окончательно решив. В глубине души, правда, сомневалась, не наживет ли себе в будущем из-за Дэвида Хакмана неприятностей, но сочла, что отношения с ним того стоят.
Грэг, однако, ничего не сказал и ушел молча.
Оставшись в одиночестве, Джулия торопливо умылась и побежала искать Марка и Ханну. Марк ушел в город пешком, а Ханна готовила лодку, на которой в Дорчестер возили товары. Это была небольшая плоскодонка с древним бензиновым двигателем – единственная моторная лодка, что имелась в замке… вообще единственное средство передвижения с двигателем. Ночью ее обычно оставляли на песке у северо-восточного вала.
– Ханна, мне сегодня нужна будет лодка. Я хочу после обеда вернуться в крепость. Вы с Марком ведь доберетесь вечером из города пешком?
Ханна – молчаливая женщина средних лет – кивнула.
Джулия добавила:
– А в Дорчестер езжайте без меня, сама дойду. Только решу кое-какие дела.
Ханна снова кивнула. Поначалу она казалась Джулии очень замкнутой и нелюдимой, да и сейчас их нельзя было назвать подругами. Порой, работая бок о бок в палатке, они могли не разговаривать по два-три дня и воспринимали это как должное.
Джулия помогла Ханне спустить лодку на воду и оттолкала на глубину, где можно было завести двигатель. Стоя на пляже, она смотрела, как лодка исчезает вдали, затем пошла вдоль берега под северным валом. Подол платья намок, поэтому Джулия сняла его и положила на песок просушиться.
Когда солнце легло ей на плечи, она вспомнила, как сидела вчера на пляже и смотрела на Дэвида, а внутри все трепетало в предвкушении. И чувство это никуда не ушло. Джулия ждала вечера как шестнадцатилетняя девчонка, когда отношения с парнями полны загадки и неведомой опасности, а в каждом взгляде, брошенном в твою сторону, чудится интерес… когда решаешь впервые проверить на опыте, что на самом деле сулит тебе мужское внимание.
Те прежние впечатления нынче казались далекими и нереальными – может, острота ощущений стерлась после стольких месяцев в компании унылого Грэга, а может, изначально Джулию влекло лишь стремление испытать что-то новое, и не более того. Однако думая о Дэвиде Хакмане, о том животном магнетизме, что тянул их друг к другу, Джулия чувствовала, как сохнет во рту и тяжелеет в животе: она возбуждалась и телом, и душой.
Увлекшись мыслями о грядущем свидании, Джулия вдруг встрепенулась и пощупала платье. Высохло, не высохло, а пора идти.
Взобравшись на первую насыпь, она постояла там, глядя на синюю бухту. Вода за ночь поднялась, но уже понемногу убывала; десятки прогулочных судов сновали по ее ровной глади. Над гаванью висел туман, закрывая холмы по ту сторону Бландфортского пролива. Порой Джулия завидовала богатым туристам: те могли купить виллу и наслаждаться покоем подальше от местных жителей, погрязших в бытовой рутине. Совсем уж бедняков в этой части Уэссекса, конечно, не было, однако виллы, отели и апартаменты для приезжающих разительно отличались от обычных домов. По окончании туристического сезона уэссекцам приходилось затягивать пояса, и когда в разгар зимы сквозь пролив неслась громадная приливная волна, свирепый вал напоминал о том, что стихийные силы создали здешние места отнюдь не для праздной потехи богачей.
Правда, Мэйден-Касл большую часть дохода получал как раз от продажи оборудования для этой самой потехи, что в глазах Джулии теперь было иронично вдвойне. Во-первых, без торговли обитатели замка просто не выжили бы, а во-вторых, именно поиски скиммера привели к ней Дэвида Хакмана – а уж его-то назвать праздным богачом она никак не могла.
Джулия отвернулась от моря и зашагала по гребню насыпи. Потом сбежала по склону и нашла тропинку, вьющуюся по лугам между крепостью и Дорчестером. Та не вела никуда конкретно, просто уводила путника прочь от моря. Джулия очень любила эти места: здесь было тихо и безлюдно. Ее тайное святилище.
На берегу даже в самую спокойную погоду ощущалась близость моря; лишь здесь, в глубине острова, Джулия чувствовала, как море отступает: становилось жарче, суше и вокруг вскипала жизнь. Жужжали насекомые, шелестела трава, зеленели кусты, земля становилась более темной, мягкой и пружинила под ногами.
Наконец Джулия нашла, что искала: небольшой холм, поросший папоротником. Он находился довольно далеко от Мэйден-Касла, хотя с его макушки сквозь деревья вокруг крошечной деревушки Клендон можно было разглядеть крепостные валы. Джулия стала взбираться по пологому склону, продираясь сквозь заросли папоротника, что порой доходил ей до плеч. Мшистая земля кишела насекомыми и прочими мелкими тварями. С противоположной стороны холма, более крутой, травы росло меньше: почва там была каменистой, и папоротник колосился не так густо.
Джулия села и обхватила колени руками. Она ни разу не встречала здесь обитателей крепости. Это было только ее место, она единственная о нем знала. Целый час она сидела, наслаждаясь свободой и одиночеством. Потом все-таки стала спускаться сквозь папоротник, собираясь не спеша дойти до Дорчестера, поторговать немного в палатке, забрать лодку и вернуться в крепость.
Внезапно ее ослепило яркой вспышкой; Джулия моргнула и замотала головой, словно вытряхивая из глаз попавший песок. Огляделась, пытаясь понять, откуда свет. Вроде бы он шел справа, из самых кустов.
Она шагнула в ту сторону, вглядываясь в густые заросли. И, раздвинув руками самый высокий куст, увидала, как по траве и листьям мечется яркое белое пятно, которое вдруг кинулось прямиком к ней, снова нырнув в глаза. Отскочив в тень, Джулия разглядела источник света: метрах в двадцати на корточках сидел молодой человек и игрался с какой-то стекляшкой.
Поняв, что его заметили, он тут же встал.
– Ты что здесь делаешь? – спросила Джулия, прикрывая лицо рукой: вдруг он снова решит ее ослепить.
– За тобой наблюдаю.
Судя по произношению, мужчина был из местных, однако Джулия все равно усомнилась: складывалось впечатление, что он нарочно тянет слова, подражая уэссекцам.
Мужчина вышел из кустов – молодой, темноволосый, неплохо сложенный, симпатичный даже, вот только ехидная ухмылка ей откровенно не нравилась. Джулии стало тревожно, но потом она заметила, что одет он в рубаху и штаны из такой же ткани, как и ее платье. Значит, незнакомец из Мэйден-Касла. Правда, она ни разу его там не встречала.
– Ты кто такой?
– Не важно, – сказал молодой человек с тем же протяжным старинным акцентом. – А ты Джулия, я знаю. Правильно?
Она машинально кивнула и лишь потом спохватилась:
– Ты из общины?
– Можно и так сказать.
– Я ни разу тебя там не видела.
– Я вроде как только что приехал.
Незнакомец стоял перед ней, не пытаясь угрожать, – словно и сам удивлялся неожиданной встрече. В правой руке молодой человек держал зеркальце: маленькое круглое стекло, на вид совершенно обычное; он поигрывал им, крутя в разные стороны, отчего солнечные зайчики разбегались по кустам, небу и Джулии.
– Чего тебе надо?
– Ты и сама знаешь.
Опять-таки, не угроза, а искреннее удивление: мол, почему она не знает таких простых вещей?
– Мне пора в крепость, – сказала Джулия, пытаясь его обойти.
– Мне тоже. Пойдем вместе.
С этими словами он сделал шаг в сторону, оказавшись на солнце. Снова поймал зеркалом луч и направил Джулии прямо в глаза.
Она отвернулась.
– Пожалуйста, хватит!
– Джулия, посмотри на себя.
Он поднял зеркальце на уровень ее глаз. Она не хотела в него глядеть, опасаясь новой слепящей вспышки, но на сей раз незнакомец держал зеркало так, чтобы она увидела свое отражение. Держал ровно, просто слишком низко: она могла разглядеть только подбородок и шею. Джулия невольно наклонилась, чтобы увидеть глаза.
– Не двигайся.
Она не слышала, потому что смотрела в свои глаза – будто в бездонную пропасть. Это и пугало ее, и манило одновременно, и чем пристальнее она глядела, тем более одержимым становился взгляд у ее отражения.
Джулия невольно отшатнулась и моргнула.
– Ты себя видела?
– Пожалуйста… Я не понимаю… Что ты делаешь?
Она отступила, чтобы больше не видеть собственного пронзительного взгляда. И вдруг заметила в зеркале движение. За ее спиной кто-то был!
Испуганно охнув, Джулия обернулась. Позади бесшумно подкрадывался другой мужчина. Он тоже на высоте ее лица держал зеркальце.
В душе шевельнулось что-то смутно знакомое… нечто вроде давнего воспоминания…
– Нет! – прошептала Джулия. – Не надо, прошу…
Первый парень снова крутанул зеркало, чтобы солнечные зайчики завертелись вокруг ее головы, мазнув по лицу.
Джулия зажмурилась – не только от яркого света, но и чтобы не видеть это страшное зрелище, которое таилось внутри стекла.
Второй мужчина заговорил:
– Джулия, посмотри на себя.
Он уже стоял рядом с первым, и они держали перед ней зеркала. Она пятилась, увязая ногами в папоротнике, а они упорно следовали за ней. Отводить глаза становилось все труднее, и…
Взгляд невольно уцепился за отражение. Там, в ее глазах, полыхал тот же испуг вперемешку с восторгом, притягивая, удерживая в зыбком, иллюзорном мире зеркал. Джулия стала двухмерной, растворилась в плоскости между стеклом и амальгамой. Где-то в отголосках сознания хотелось бежать, спрятаться – но было поздно. Ее поймали в зеркале.
Потом она шла обратно той же тропинкой, и один незнакомец вел ее впереди, а другой следовал сзади. В трансе она не замечала ничего вокруг – видела только спину перед собой, слышала три пары шагов.
Мужчины привели ее в Мэйден-Касл, и она послушно стала карабкаться с ними на земляную насыпь. Потом они прошли по рву между вторым и третьим валами. Кажется, вокруг были люди, но Джулия их не замечала, а те не обращали внимания на нее.
В конце концов они добрались до входа в какой-то бункер. Дверь была открыта. Внутри оказалось пусто, лишь щебень лежал под ногами. Сквозь трещины в потолке и стенах сочился свет. У дальней стены была лестница, ведущая вниз. Спускались, шли медленно и осторожно, переступая через кучи обсыпавшейся штукатурки и куски бетона. Было холодно и пахло глиной. На нижней лестничной площадке царила тьма: лампочка на стене перегорела, зато уходивший под крепость длинный тоннель ярко освещался флуоресцентными лампами.
Пол тоннеля был усеян рваными бумагами и битым стеклом.
– Джулия, сюда.
Они зашли в узкий длинный зал, холодный и очень темный. В самом центре помещения горела одна-единственная лампочка, отбрасывая на пол ровный круг света.
Джулия тряслась от страха, который становился сильнее из-за нежелания подчиняться чужой воле. Солнечное тепло, ветер, красоты морского залива, люди – все это осталось где-то там, далеко, как сон или пустая мечта.
Вдоль стены, почти теряясь во мраке, стояла вереница стальных шкафов, выкрашенных в серый цвет. Второй мужчина, тот, что держался позади Джулии, подошел к ним и за ручку вытянул один длинный узкий ящик.
Джулия сама, не дожидаясь приказа, шагнула ближе.
Первый мужчина – тот, что моложе, с темными волосами и протяжным акцентом – встал рядом с ней.
– Джулия, не бойся.
Он казался знакомым, она почти вспомнила его…
– Что вам от меня надо?
– Снимай платье. Ложись в ящик.
За разговорами транс несколько ослаб. Она отвела взгляд, понемногу приходя в себя.
– Нет. – Правда, голос неуверенно дрогнул.
Мужчина вновь поднял зеркало, и она отшатнулась, не желая видеть своего лица. Сзади в ноги впился холодный стальной бок ящика.
– Джулия, снимай платье.
– Нет, ни за что!
– Стив, я держу ее. Снимай.
Прежде чем она опомнилась, ее оттолкнули от ящика и схватили сзади, одной рукой крепко стискивая плечи. Второй мужчина рывком распахнул на ней платье, стягивая его вниз. Джулия забилась, затрепыхалась, но, будучи под гипнозом, уже через минуту осталась голой.
– Так, отлично.
Они подхватили ее и уложили в ящик. Стальное днище обожгло кожу холодом, Джулия опять стала вырываться, однако мужчины были сильнее. Они обхватили ее в четыре руки и надежно зафиксировали. Головой уложили на подставку, и что-то острое вонзилось в шею и затылок.
В тот же миг Джулию парализовало.
Мужчины отпустили ее и захлопнули ящик.
Джулия скользнула во мрак.
Пока ящик закрывался, сверху что-то блеснуло, и она успела заметить на крышке своей темницы, перед самым лицом, зеркало с полметра диаметром. В нем отразилось голое тело, распростертое на спине. На мгновение мир перевернулся, ей показалось, что она не лежит, а стоит перед зеркалом и разглядывает в нем себя… а потом нечаянно заглянула в свои глаза – и окончательно пропала.
В ящике вспыхнул яркий свет, но уже через мгновение огни погасли.

Глава десятая

Джулия пришла в себя. Вокруг было темно, истошно завывала сирена, и ящик словно сам по себе вдруг выскользнул наружу.
Ее тут же укрыли холодной простыней, а женский голос рядом произнес:
– Доктор Троубридж! Это мисс Стреттон.
– Несите успокоительное.
Она попыталась открыть глаза, но не успела: что-то мокрое мазнуло кожу чуть ниже локтя, и тут же больно впилась игла. Кое-как Джулия разлепила веки и сквозь пелену увидела доктора Троубриджа.
– Не надо, Джулия, молчите. Все хорошо. Вы целы и невредимы.
Ее бережно вытащили из ящика, затылок и шею смазали чем-то липким и пахнущим как йод. Потом уложили на каталку и закутали сразу в несколько одеял.
Каталку повезли по длинному коридору, и перед глазами узкими светлыми оконцами замелькали флуоресцентные лампы. На мгновение показалось, будто она поднимается, как на лифте, но нет – каталка ехала прямо. Джулия плохо ориентировалась в пространстве: смежив веки, она представила, что каталку везут в другую сторону, ногами вперед – этот трюк она порой проделывала в детстве, когда на поезде въезжала в тоннель. Потом открыла глаза и увидела, как скользит над ней потолок, заставляя вернуться в реальность.
Она хотела попробовать еще раз, однако каталка остановилась. Лязгнули металлические двери, и ее вкатили в кабину настоящего лифта. Внизу загудело, лифт, дернувшись, поехал. Здесь Джулия не видела стен, поэтому не стала экспериментировать с восприятием.
Потом ее вывезли на улицу, и холодный ветер брызнул дождем в лицо. Неподалеку стоял заведенный джип, и каталку с Джулией уложили в задний отсек. Внутри было чисто, тепло, по стальной крыше барабанил дождь. Хлопнули двери, автомобиль тронулся. В окно Джулия увидела, как уплывает вдаль крепостной вал Мэйден-Касла. Водитель ехал аккуратно, объезжая все кочки.
В джипе впереди сидела молодая женщина. Она улыбнулась Джулии:
– С возвращением.
– Мэ… Мэрилин…
Говорить было трудно: язык не ворочался от лекарств, которыми ее накачали, а тяжелые одеяла камнем придавили подбородок.
– Джулия, не надо, молчи. Мы едем в Бинкомб-Хаус.
Теперь она вспомнила. Вспомнила себя настоящую. И Бинкомб-Хаус, старую загородную усадьбу, где жили участники Уэссекского эксперимента. Джулия чуть не зарыдала от облегчения. Мэрилин взяла ее за руку.
Джип вздрогнул напоследок, проезжая автостоянку, и плавно прибавил скорость. Под шинами захрустел гравий. Жаль, нельзя сесть и выглянуть в окно. Дождь полосками скользил по стеклу над головой, а когда автомобиль выехал на асфальтированную дорогу, в такт колесам загудел металлический корпус машины.
Джулии казалось, что она еще в Уэссексе и лишь пара минут отделяет от недавних событий, когда двое мужчин с зеркалами перепугали ее до чертиков и выдернули из привычной жизни. Теперь она их узнала: Энди и Стив, так называемые эвакуаторы, задачей которых было возвращать участников к реальности… однако внутри проекции появление этих незнакомцев всегда сулило одно и то же: странную агрессию, непонимание, страх…
Мэрилин, по-прежнему перегнувшись через сиденье, держала Джулию за руку, отпуская лишь на самых крутых поворотах.
– Уже скоро, – обещала она. – Почти доехали.
Джулии было все равно, сколько еще ехать. По возвращении ее всегда накрывало чувство невероятного облегчения, такое же, как когда заходишь домой после долгой прогулки по ночным подворотням – и вот иррациональный страх сменяется ощущением уюта и безопасности. Джулия знала, что дома; знала, кто она такая на самом деле. Из Уэссекса она возвращалась уже пятый раз и всегда испытывала одни и те же эмоции.
Автомобиль замедлил ход и развернулся. Из-под колес шумно брызнула вода. Джип замер, двигатель затих. Водитель вышел, обогнул машину; задняя дверь распахнулась. Откуда-то, наверное, из дома, на зов водителя появился второй мужчина. В лицо снова брызнуло дождем, ветер взметнул одеяла, забираясь под них холодным сквозняком, Джулию переложили на другую каталку и повезли по коридору, вымощенному мягкой прорезиненной плиткой. В доме приятно пахло: едой, людьми, свежим ремонтом. Где-то звенел телефон, за закрытой дверью играло радио. Мимо прошли две женщины в привычной одежда – джинсы и шерстяные свитера, – улыбнулись ей.
Руки у Джулии были сложены поверх одеяла. Она подняла их, потянулась, как после долгого сна, снова чувствуя свои мышцы. Потом бессильно уронила на каталку: накатила дикая усталость.
Ее привезли в прежнюю спальню: вот и знакомая постель, а еще большое окно с видом на сад. Каталку поставили возле кровати.
Мэрилин, которая все это время шагала вслед за ней, тут же подошла ближе.
– Скажу доктору Элиоту, что ты здесь.
Джулия кивнула.
Ее переложили на постель и укрыли одеялом. Потом Мэрилин в сопровождении мужчин вышла, а Джулия шумно, полной грудью вздохнула, прижалась щекой к мягкой подушке и закрыла глаза. Приходил доктор Элиот или нет, она так и не поняла, потому что через несколько секунд заснула крепчайшим сном.
Проснулась от того, что дневной свет бил прямо в глаза, а волосы щекотали лицо. Невольно дернулась, чтобы их убрать, и из кресла напротив тут же вскочила сиделка.
– Мисс Стреттон, вы проснулись?
– М-м-м…
Джулия не торопилась открывать глаза, плотнее кутаясь в одеяло.
– Чаю хотите?
– Угу…
Она все еще пребывала в зыбком мире между сном и реальностью.
Сиделка позвонила кому-то, потом трубка с легким щелчком легла на телефон. Джулии не хотелось просыпаться. Вот бы спать вечно…
– Доктор придет, как только вы выпьете чаю.
…Впрочем, поспать ей больше не дадут.
– Лучше позавтракаю, – объявила Джулия, приподнимая с подушки голову. – Можно ведь?
– Чего бы вы хотели?
– Что-нибудь горячее. Бекон… И побольше! И яичницу. А еще, пожалуйста, не чаю, а кофе.
– Только не перестарайтесь, – предупредила сиделка.
– Я же не болею, просто голодна. Так давно не ела нормально… Сколько на этот раз?
– Три недели.
– Еще бы я не умирала с голоду!
Три недели? Всего? Так мало! Прежде она проводила внутри проекции как минимум два месяца, а то и дольше. Не следовало ее так рано вытаскивать, предстояло еще много работы. Дэвид Хакман, например… Получается, они так и не встретились вечером. Джулия вновь, хоть и сознавая абсурдность ситуации, испытала трепет и волнение.
И некоторое разочарование.
Сиделка, неодобрительно хмурясь, все-таки позвонила на кухню и заказала завтрак.
Джулия, взбив подушку, уселась в кровати и взяла с ночного столика расческу. Во время подключения к проектору у участников, естественно, не имелось возможности помыться, и по возвращении волосы всегда были ужасно грязными. Она стала расчесываться: долго, со вкусом, пока волоски не начали потрескивать от статического электричества. Голове сразу полегчало. Джулия отложила расческу и взяла зеркальце. Посмотрела на отражение, ловя уверенный взгляд. Высунула язык – он был бледным и сухим. Кожа сально блестела. Надо будет принять ванну, как только соберется с силами и встанет с постели.
До чего же хорошо снова быть собой!
Едва она доела завтрак, как пришел доктор Троубридж. Он осмотрел ее, велел встать и пройтись.
– Что-нибудь болит?
– Нет, только мышцы немного затекли.
– Как спина?
– Терпимо. Постараюсь первое время не таскать тяжести.
Он кивнул.
– Можете ходить на массаж, если хотите, и ближайшие день-два постарайтесь отдохнуть. Рекомендую легкие физические нагрузки и прогулки на свежем воздухе.
Джулии по-прежнему казалось, что руководство проекта немного перегибает палку, заставляя участников так часто проходить медосмотр, хотя по сравнению с начальным этапом все стало гораздо проще. Первый раз по возвращении Джулии пришлось терпеть анализы, обследования и тесты несколько дней.
В комнате была своя ванная, и когда Троубридж ушел, Джулия немедленно туда забралась. Ранки на затылке защипало от горячей воды. Она с наслаждением вымылась, высушила волосы и надела любимое платье. Выглянула в окно: дождя не было, дул сильный ветер. Сиделка сказала, три недели, значит, сейчас примерно середина августа…
– Мисс Стреттон, я вам больше не нужна? – заглянула сиделка в ванную.
– Вроде бы нет… Доктор Троубридж уже меня осмотрел.
– Записать вас на массаж?
– Пока не надо. Может, вечером… Кстати, который час?
– Четверть одиннадцатого.
Сиделка удалилась, а Джулия нашла наручные часы, завела их и встряхнула, проверяя, работают ли. Они всегда останавливались за время ее отсутствия. Вчера ее привезли, кажется, днем. Значит, сколько она проспала? Часов шестнадцать? Как бы то ни было, она вполне отдохнула.
Спустя некоторое время, когда Джулия сидела за туалетным столиком, к ней постучалась Мэрилин.
– Ну что, тебе лучше?
– Да, вполне.
– Вчера ты выглядела откровенно больной. Я первый раз тебя увидела сразу после морга.
– Я просто очень устала. Плюс препараты сыграли свое.
Джулия не раз видела, как вытаскивают других участников. Было бы глупо мечтать, что сама она в одурманенном состоянии никогда не попадется на глаза знакомым.
– Сегодня собрание, – добавила Мэрилин. – В одиннадцать. Тебе тоже стоит сходить.
– Да, конечно… Мэрилин, послушай, ты не знаешь, почему меня так рано вытащили? Сиделка сказала, прошло всего три недели.
– Разве доктор Элиот не сообщил?
– Я его не видела. Ко мне приходил Троубридж.
– Из-за Тома Бенедикта.
Джулия недоуменно нахмурилась. И вдруг вспомнила: она ведь не думала о Томе с тех самых пор, как…
– Что с ним?
– Умер. Прямо в проекторе. У него случился инсульт, мы слишком поздно заметили.
Джулия в ужасе распахнула глаза. После проектора она всегда путалась в воспоминаниях: какое-то время реальности наслаивались друг на друга, и сейчас из-за этого трагедию пришлось пережить второй раз. Она вспомнила, как Том лежал в лазарете и цеплялся за ее пальцы, а потом как забыла его: словно он выскользнул не только из ее рук, но и из памяти.
– Боже, Мэрилин… Я не знала…
– Нас будут опрашивать. Тебя, наверно, тоже.
– Ты не понимаешь, Мэрилин… Не понимаешь: я ведь была там. Была, когда он умер!
– В Уэссексе?
– Так странно… – Теперь она окончательно вспомнила. – Я держала его за руку, ему становилось все хуже. Врача рядом не было, вообще никого… И вдруг он пропал. Просто взял и исчез. И его никто не помнил!
Глаза защипало от слез. Джулия отвернулась, ища салфетки.
– Том ведь был тебе другом, да? – тихо уточнила Мэрилин.
– Он дружил с моим отцом. И именно Том предложил мне работу. Если бы не он, меня бы здесь не было. – Она высморкалась и запихала мятую салфетку в карман платья. – Теперь все ясно. Я не понимала, почему он исчез. А он, должно быть, в этот момент умер. И для проекта перестал существовать.
В Уэссексе у Джулии не было возможности понять, что к чему, однако по возвращении она всякий раз удивлялась, как самые затаенные чувства получают свое отражение в обеих реальностях. Том Бенедикт всегда был ей близок. Одно из самых ранних воспоминаний детства – она, года в четыре, сидит у него на коленях и лопает мыльные пузыри. Том, который, несмотря на все увещевания родных, так и не женился, был очень дружен с отцом Джулии и частенько проводил отпуск с ним и его семьей. Со временем, когда Джулия выросла, завела друзей и уехала из дома, с Томом они стали видеться гораздо реже, но она по-прежнему ощущала его незримую опеку. Четыре года назад, когда Джулия тяжко переживала разрыв с Полом Мэйсоном, именно Том посоветовал ей сменить работу и обратиться в Уэссекский фонд, который финансировал новый эксперимент. Он был одним из попечителей фонда, и благодаря его протекции Джулию взяли на работу, не взглянув даже толком на ее резюме. Впрочем, дальнейшую карьеру она строила сама, работая упорно, до изнеможения. С Томом они по-прежнему общались, хоть и не так близко. Поэтому и в Уэссексе их пути неизбежно должны были сойтись.
Как и в реальном мире, уэссекский Том был мудрым, жизнерадостным и надежным другом. Ужасно, что ему пришлось умереть в проекторе, но сознанием он находился в любимом Уэссексе, а рядом в тот момент находилась Джулия.
Она поняла, что молчит уже слишком долго, а Мэрилин смущенно за ней наблюдает.
– Похороны прошли?
– Нет, завтра. Ты пойдешь?
– Конечно. Родственникам сообщили?
Мэрилин кивнула.
– Твои родители тоже, наверное, приедут.
Джулия снова задумалась, до чего все странно получается. Ее воспоминания о родителях перепутались с уэссекскими. Однажды в отпуске она позвонила отцу и, заболтавшись, спросила, как дела в кооперативе. Отец, владевший крупной молочной фермой под Херефордом, мягко говоря, ее не понял. Джулия неловко перевела все в шутку – объяснять было бы слишком долго. Родители до сих пор крайне смутно представляли, в чем заключается ее работа.
Было уже без пятнадцати одиннадцать.
– Ну, пора на собрание, – сказала Мэрилин. – Ты ведь, наверное, еще не сделала отчет?
– Нет, времени не хватило.
Они вышли в коридор, и Джулия сказала:
– Кстати, я нашла Дэвида Хакмана. Он работает в…
– Да, в региональной комиссии, – подхватила Мэрилин. – Дон Мандр уже сказал.
– Он тоже вернулся?
– Да. И хотел поговорить с тобой насчет Дэвида. Дон подозревает, что ты затеяла какую-то свою игру.
Джулия улыбнулась.
По дороге на собрание она заскочила в кабинет проверить скопившуюся за три недели почту. Писем оказалось штук пятнадцать, она быстро их перебрала. В основном там были счета из лондонской квартиры. Их Джулия оставила секретарю – та должна следить за подобными мелочами, пока участники лежат в проекторе.
Когда она выходила из кабинета, дверь напротив вдруг распахнулась.
– Привет, Джулия, – сказал мужчина, выходя в коридор. – Мне говорили, ты сюда заглянешь.
Это был Пол Мэйсон.
Джулия, совершенно не ожидая его здесь увидеть, застыла и невольно вжалась в стену. Ноги чуть сами не понесли ее к выходу – бежать куда угодно, лишь бы подальше. Зачем только ее вернули из будущего, лучше бы она осталась там навсегда!

Глава одиннадцатая

– Ты не рада меня видеть? – спросил Пол.
Что бы Джулия ни делала с момента возвращения, о чем бы ни думала – в один миг при виде Пола все вылетело из головы, как реальные воспоминания стираются при подключении к проектору Ридпата. Она видела Пола, одного только Пола – а вместе с ним все, что он сотворил с ней в прошлом, когда растоптал ее гордость, уверенность, самоуважение. Вновь, как после мимолетной встречи в Лондоне, он захватил все ее мысли.
– Ты следишь за мной? – спросила Джулия, не в силах скрыть некоторой паранойи в голосе.
– Я? Слежу? Джулия, ты о чем?
Он серьезно или притворяется?
– Пол, послушай, все кончено. Не хочу больше иметь с тобой ничего общего.
– Я понял.
– Тогда что ты здесь делаешь?
Он улыбнулся в своей обычной снисходительной манере.
– Я здесь не ради тебя. Просто мы работаем в одной команде, вот и все.
– Ты же не участвуешь в проекте! – невольно вырвалось у Джулии.
– Я тут от имени попечителей.
Джулия беспомощно оглядела коридор. Мэрилин ушла искать машину до крепости и, наверное, уже уехала… В коридоре больше никого не видать, однако некоторые двери были открыты.
– Давай не здесь, – заявила она. – Нас могут услышать.
– А разве нам есть что скрывать?
Джулия протиснулась мимо Пола в кабинет, из которого он вышел. Стол был завален бумагами, причем до отвращения знакомыми – на нем возвышалась часть той горы отчетов, которые участники Уэссекского эксперимента строчили всякий раз по возвращении из проекции. Именно отчеты стали главным источником данных для прогнозов и выводов, которые в дальнейшем попадали на стол руководству проекта и прочим заинтересованным лицам. Один только факт, что эти бумаги мог читать кто-то вроде Пола Мэйсона, в глазах Джулии был грубейшим нарушением конфиденциальности проекта.
Пол по-прежнему стоял в дверях.
– Хотел поговорить – значит, заходи, – велела Джулия.
– Вообще-то поболтать не терпелось тебе, – хмыкнул Пол, но все-таки зашел и даже закрыл за собой дверь.
– Это твой кабинет? – спросила Джулия.
– На текущий момент да. К концу недели подготовят другое помещение, и я переберусь туда.
Он говорил про кабинет Тома Бенедикта. Джулия не стала спрашивать – и без того понятно.
Теперь, за закрытыми дверями, Пол переменился. В коридоре – мало ли кто мог их увидеть – он еще старался любезничать и вести себя более формально. Однако оказавшись с Джулией наедине, вмиг стал прежним, тем самым Полом, которого она знала по прошлым дням. Отчасти Джулии даже стало легче: ее опасения подтвердились. Порой она подозревала, что гнилая натура Пола ей только мерещится.
Пол обошел стол и уселся в кресло. Многозначительно посмотрел на Джулию, поднял ближайшую стопку отчетов и показал ей.
– Вот, читаю про вашу сказочную страну. Крайне увлекательное чтиво.
– Чтиво? – переспросила она. – Что ты имеешь в виду?
– Вы же пишете сказочки про то, как якобы живете в вымышленном мире.
Пол терпеть не мог, когда лезли на его личную территорию – рано или поздно он обязан был отпустить какой-нибудь язвительный комментарий.
– Там, знаешь ли, все по-настоящему.
– Чистой воды фантазия! Вы просто взяли и придумали себе сказочный мирок с нуля.
– Это серьезный научный проект!
– Изначально – да. Но я читал ваши отчеты. Вы создали тихое уютное местечко и живете себе в полной идиллии.
Джулия не знала, заорать ли ей от ярости или расплакаться с обиды. Хорошо бы просто взять и уйти, но на сей раз битву надо выстоять до конца. Попечители и прежде упрекали участников, что те просто развлекаются, реализуя свои мечты. Это неизбежно, если понять саму суть проекта. Проектор так или иначе считывал подсознательные желания участников и моделировал наиболее благоприятную для них среду. Впрочем, научный подход все равно оставался на первом месте.
В устах Пола старое обвинение прозвучало на совершенно ином уровне.
– Ты ничего не знаешь об Уэссексе!
– Я читал отчеты. И тебя хорошо знаю. Разве это не в твоем духе? Помнишь, как ты любила ходить в кино?
– Не понимаю, о чем ты! – запальчиво объявила Джулия.
Пол лишь хитро улыбнулся: мол, все ты понимаешь.
Был один момент, месяцев за девять до их разрыва, когда Джулия осознала, что больше не может так жить. Днем она прозябала на очередной скучной работе, умирая с тоски, а дома ждал Пол, который не стеснялся лишний раз напомнить обо всех ее недостатках и ошибках, даже не думая при этом хоть как-то скрыть свое презрение. И вот однажды вечером Джулия, не желая его видеть, позвонила и сказала, что работает допоздна… а сама пошла в кино. Провела два с лишним часа в тишине и спокойствии, и это было так приятно, что на следующий день она снова купила билет. Целых три недели Джулия ходила в кино чаще, чем домой. Разумеется, в конце концов Пол все узнал. Джулия пыталась объяснить ему, в чем дело, жаловалась, как ей плохо, однако вместо сочувствия услышала очередные оскорбления. С тех пор фраза «ходить в кино» в устах Пола приобрела новый уничижительный смысл, стала метафорой, обозначавшей попытку сбежать от реальности.
Пол ничего не забывал – и снова, спустя долгие годы, бил Джулию теми же словами.
– Ты всегда сбегала от реальности. Сбегала от меня.
– А другого ты и не заслуживал!
– Разве ты не говорила прежде, что я самый важный человек в твоей жизни?
– Я так думала первую неделю!
Да, первую неделю… В те наивные дни, когда она верила ему, любила его… или ей просто так казалось. Тогда она без утайки рассказывала Полу свои самые затаенные секреты – и невольно сеяла семена, давшие потом ядовито-жгучие всходы, которые Пол благополучно пожинал по сей день.
– Больше тебе не убежать. Да, ты когда-то совершила ошибку… но ты ведь сама знаешь, как сильно я тебе нужен.
Джулия наконец дала волю гневу:
– Господи, да мне на тебя плевать! Век бы тебя больше не видать – буду только рада!
– Кажется, это я уже слышал, и не раз.
– Ничего другого и не услышишь. Я живу теперь своей жизнью!
– Ах да, в сказочном мирке иллюзий… Какая прелесть!
Джулия развернулась на каблуках и зашагала к двери, вся трясясь от гнева.
– Снова сбегаешь, да?
Взявшись за ручку, она помедлила. Оглянулась на Пола и увидела, как невозмутимо он улыбается. Ему всегда нравилось сдирать с нее понемногу кожу, оголяя нервы, а потом дергать за них, как за ниточки.
– Мне больше незачем от тебя бежать. Ты для меня пустое место.
– Понятно… Что ж, в проекции посмотрим.
– Ты это о чем?
– Посмотрим, как твое подсознание реагирует на мое.
Джулия в ужасе вытаращила глаза:
– Ты не посмеешь войти в проекцию!
– Нет, нет, что ты. Как можно – вдруг я опять сломаю тебе жизнь.
Из всего его арсенала сарказм был наименее опасным орудием – он затупился от частого использования.
– Пол, поверь, я сделаю все, что только от меня зависит, но в проекцию тебя не пущу, – размеренно произнесла Джулия.
Он засмеялся, словно она сказала что-то смешное.
– Думаю, попечители твое мнение спрашивать не станут. Я работаю на них, не на тебя.
– Я полноправный участник проекта. Если не захочу тебя там видеть, то тебя не пустят.
– Вообще-то такие вопросы решаются общим голосованием.
Должен быть какой-то выход. Его не может не быть…
– Пол, я тебя не пущу, – повторила Джулия.
В самом начале эксперимента участники пришли к негласному соглашению. Проекция так сильно зависела от подсознания тех, кто к ней подключался, что любые конфликты могли серьезно нарушить равновесие мира. Поэтому все дружно решили: за пределами проекции никаких личных отношений. Ни служебных романов, ни близкой дружбы. Все былые связи предстояло разорвать до начала проекта, или кому-то одному, а лучше даже обоим участникам надо отказаться от эксперимента. Едва ли не по крупинке, с той же скрупулезностью, с какой как они создавали новый мир, все участники достигли редкого взаимопонимания – но исключительно в рамках проекции. В реальном мире каждый жил своей жизнью; встречались изредка, чтобы обсудить рабочие вопросы.
Пол, по-прежнему улыбаясь, ждал ответа.
– Есть одно правило, – сообщила Джулия. – Мне достаточно сказать остальным, что у нас с тобой было, и тебя не пустят.
– Неужели ты признаешься, что по-прежнему от меня без ума?
– Ах ты ублюдок!.. Нет, я расскажу, как сильно меня от тебя тошнит. Я расскажу обо всем, что ты со мной сделал… и о сегодняшних твоих оскорблениях тоже. Расскажу что угодно, лишь бы ты не попал в Уэссекс.
Хотя Пол перестал улыбаться, взгляд у него остался тем же: прищуренным и крайне хитрым.
– Не боишься, что это оружие я обращу против тебя?
– С какой стати?
– Я ведь тоже могу много чего рассказать.
Он неожиданно встал, и Джулия невольно отпрянула. Она все еще держалась за ручку двери, но повернуть ее не хватало сил.
– Я много лет пахал ради этой возможности. И здесь только потому, что мне наконец-то выпал редкий шанс. Поверь, я его не упущу. Никто не встанет у меня на пути, и уж, конечно, не тупая фригидная сучка, которая всю жизнь ищет, на кого бы свалить свои ошибки. Найди себе другую нору, чтобы прятаться. Если и будут выбирать между мной и тобой – то выберут меня!
Джулия возразила, призвав последние остатки сил:
– Я уже в проекте. Тебя не пустят.
– Вот и проверим. Посмотрим, что скажут другие. Кто им расскажет, ты? Или мне самому?
Джулия в отчаянии затрясла головой.
– И, если уж заведем этот разговор, может, отдельно стоит упомянуть о твоей дружбе с Бенедиктом? Рассказать остальным, как ты получила эту работу?
– Пол, не смей!
– Что ж, у нас обоих есть в чем признаться. Вот и славно.
Джулия была готова грохнуться в обморок. За каких-то десять минут в жизнь воплотился самый страшный ее кошмар. Она знала, что Пол безжалостен, что он амбициозен, знала и о той ядовитой химии, которая разъедает все между ними, – однако никогда не думала, что три эти составляющие однажды сольются и устроят такой сокрушительный взрыв. Невольно издав тихий стон отчаяния, она отвернулась. Пол за ее спиной удовлетворенно хмыкнул.
Вылетая из кабинета, она слышала, как Пол шелестит отчетами на рабочем столе.

Глава двенадцатая

Хотя давно уже миновала полночь, рестораны и ночные клубы Дорчестера не спешили пустеть, да и на улицах было полно народу. Ночь выдалась теплой и душной, как перед грозой. В кафе наперебой гремела музыка и слышались шумные разговоры, из открытых дверей баров, как из котельной, струился свет, полный табачного дыма и жара от распаренных тел. Люди с сияющими лицами, в облегающей яркой одежде танцевали, пели, кричали…
И только море, бьющееся о бетонную дамбу, дышало ветром и прохладой.
Деревья на набережной были увешаны цветными гирляндами, которые вместе с шипящими газовыми фонарями на стенах домов озаряли прохожих причудливым золотым светом.
Дэвид Хакман медленно шагал в сторону бухты, правой рукой обнимая Джулию за талию. Она льнула к нему, прижимаясь щекой к плечу, чтобы подольше сохранить отголоски недавней телесной близости.
Джулия казалась совсем крохотной, он мог обхватить ее одной рукой. Хакман держал девушку очень трепетно. Вечер они провели незатейливо: сперва отправились в бухту, чтобы поставить его новенький скиммер к арендованному днем причалу, затем поужинали в ресторане. А оттуда вернулись в комнату Хакмана. Сперва оба испытывали неловкость, не хотели вновь говорить о той странной связи, что возникла между ними, но в конце концов стеснение отступило перед физическим влечением. Их любовь была страстной и вконец вымотала обоих.
И все же теперь, шагая сквозь душную ночь, Хакман чувствовал, как их связь стала слабее. И вовсе не потому, что, утолив сексуальный голод, они нарушили таинство. Он ощутил это в тот же миг, как только увидел Джулию на пороге: казалось, неосязаемая нить между ними утратила прежнюю упругость.
Прогуливаясь по набережной, Хакман вдруг понял, что воспоминание о недавнем сексе столь же тускло и невыразительно, как память о днях до того момента, когда он подал заявку о переводе в Дорчестер.
И это неправильно и нечестно. Он ведь испытал яркие эмоции, пережил красивые моменты…
Возможно, вся причина в нем: вдруг он просто не способен чувствовать?.. Хакман поспешил отогнать эту мысль.
Джулия была осязаемой и очень теплой, он чувствовал, как рядом с его грудью бьется ее сердце. Живое, настоящее.
Добравшись до бухты, они спустились по бетонным ступеням, и Хакман помог Джулии забраться в лодку. Потом поцеловал: недолго, но со страстью.
– Придешь еще?
– Если хочешь.
– Конечно, хочу. Если хочешь сама.
– Я приду… завтра. – Она стояла в качающейся лодке, держась за его руки, а Хакман старался не сверзиться в воду с края нижней ступеньки. – Дэвид… Я очень хочу тебя увидеть.
Они снова принялись целоваться, потом Джулия наконец перешла на корму, завела двигатель и направила лодку к выходу из гавани. Вода была черной и спокойной, вдоль берега в ней отражались цветные фонари. Лодка взрезала гладь, заставляя огни плясать и смешиваться за ее кормой.
Хакман стоял на лестнице до тех пор, пока гул двигателя совсем не утих, и лишь потом вернулся в город.
До чего странно его память впитывает пережитый опыт: уже сейчас образ Джулии, уплывающей от него по черной воде с цветными отблесками, стремительно терял объем и краски. Словно воспоминание было ненастоящим, навязанным извне. Казалось, что по набережной весь вечер он гулял в одиночестве, а Джулию придумал, убедил себя в ее реальности.
Говорить Джулии о своих ощущениях он не стал, хотя весь вечер чувствовал, как едва ли не на глазах меняется действительность.
Взять, к примеру, еду в ресторане: запеченные морепродукты, отличное вино с севера Франции – самый вкусный ужин, который Хакман только пробовал после приезда. Джулия сказала, что никогда прежде в этом ресторане не бывала. В памяти остались мелкие детали: официант, подаривший Джулии розу, четыре музыканта во дворике, которые играли так громко, что метрдотель попросил их удалиться, шумная компания за соседним столиком – шестеро американцев в арабских одеждах, пронзительно орущие какие-то свои гимны. Еда была настоящей, в желудке до сих пор чувствовалась ее тяжесть.
И все же, едва они вышли из бара, Хакмана накрыло ощущение, что все там было фальшивым.
И Джулия – тоже. Когда они занялись любовью, Хакман вдруг понял, что в постель к нему она легла до того естественно, будто ей это не впервой, и что все события, предшествующие этой минуте, – не более чем искусственно внедренные воспоминания.
Вскоре пустым воспоминанием стал и сам секс, а реальностью – расслабленное состояние, которое последовало за ним.
Теперь, по дороге обратно в гостиницу, Хакману казалось, что и лодку, скользящую по черной глади, он просто-напросто придумал. Казалось, что Джулии рядом с ним не было, что она существует лишь в его воображении.
Он дошел до гостиницы и прокрался к себе в комнату, стараясь не столкнуться в коридоре с кем-нибудь из коллег. Впрочем, все они, видимо, давно спали, потому что в здании было совсем тихо.
Хакман принял душ, разделся и откинул смятое одеяло. На простыне напоминанием о недавнем интиме темнели влажные пятна. Он задумчиво на них уставился – они были такими же реальными, как и все воспоминания о сегодняшнем вечере: реальными… но как будто не имевшими смысла.
Когда он лег в постель, влажные пятна липко холодили кожу спины.

Глава тринадцатая

Дональд Мандр разговаривал по телефону с лондонским офисом. Из Уэссекса его вызволили на день раньше Джулии, поэтому все симптомы усталости уже прошли. Он чувствовал себя свежим и отдохнувшим, хотя известие о смерти Тома Бенедикта отрезвило не хуже ведра ледяной воды. В свои пятьдесят четыре года Мандр теперь был самым старым участником эксперимента.
– …Расследование проведем послезавтра, – сказал он Джеральду Боннету, юрисконсульту фонда. – Да, после похорон.
Боннет боялся, как бы смерть Тома не сказалась на репутации проекта. Эксперимент был не таким уж тайным, однако СМИ после первой волны публикаций быстро утратили к нему интерес и переключились на другие, более животрепещущие темы, поэтому так уж сложилось, что за следующие два года руководство проекта привыкло оберегать свои секреты от внимания общественности.
– …Нет-нет, вскрытие делать не обязательно. Формально Том все это время был под наблюдением врачей. Да, конечно, мы усилим меры предосторожности. Будем проводить более тщательное обследование перед каждым подключением к проектору.
Боннет что-то говорил про возможный иск от наследников Бенедикта: мол, его смерть обойдется фонду в целое состояние.
– Он не был женат, – успокоил Мандр. – Хотя я постараюсь выяснить, что известно о его родственниках.
Потом Мандр позвонил в Мэйден-Касл и поговорил с Джоном Элиотом, который этим утром должен был осмотреть участников. Элиот подтвердил, что наблюдение за ними усилят. Опасения вызывал лишь Дэвид Хакман – на данный момент тот был единственным, кого ни разу не возвращали. Теперь это, конечно, лишь вопрос времени, раз уж его наконец обнаружили. Впрочем, за два года в бессознательном состоянии могло проявиться немало побочных эффектов. Оба эвакуатора – Эндрю Холдер и Стив Карлсен – сейчас находились в Уэссексе, пытаясь его вернуть, но долгое пребывание Хакмана в будущем ослабило в нем восприимчивость к гипнозу.
Работа эвакуаторов всегда была сопряжена с элементом случайности – например, самого Мандра они вернули в последний раз довольно-таки забавно. Энди и Стив заявились прямиком в здание комиссии и потребовали выдать им визу во Францию. Клерк, обратив внимание на грубую одежду, обычную для обитателей Мэйден-Касла, тянул время как мог, но парни не сдавались, поэтому клерк проводил их в кабинет к Мандру. Оставшись с ним наедине, они сразу достали зеркала, и Мандр послушно зашагал вслед за ними в крепость.
В общем, действовали они практически наобум. Ни участники эксперимента, ни Стив с Энди не представляли, где окажутся в будущем и почему им необходимо встретиться; эвакуаторам удавалось находить людей, которых надо вернуть, лишь благодаря долгим мнемоническим тренировкам и собственной предприимчивости.
Как и все остальные, Мандр первые часы по возвращении испытывал сильное разочарование. Когда окончательно сознаешь, какие воспоминания реальны, а какие – нет, сориентироваться гораздо проще. Однако в будущем альтер-эго завладевает твоей личностью во всем, начисто стирая память о прошлом. Поэтому-то и с Хакманом возникли такие сложности: в проекции он действовал согласно предпочтениям не себя настоящего, а своего альтер-эго.
К тому времени, когда Мандр собрал разрозненные заметки в полноценный отчет, Элиот успел приехать из крепости. Они встретились в холле у лестницы.
– Вы уже видели Пола Мэйсона? – поинтересовался Элиот, пока они шли по коридору в зал, где обычно проходили собрания.
– Встретился с ним мельком вчера вечером, прямо перед нашим с вами разговором. Пока он для меня темная лошадка.
– У него отличное образование. Даремский университет. Сперва был журналистом, затем перешел в сферу продаж: проводил исследования рынка недвижимости и планировал затраты на строительство. Идеальный кандидат на место Тома.
– Вы правда верите, что он нам подойдет?
Отчего-то Мандр испытывал сомнения, и никакие аргументы про образование и опыт не внушали ему доверия. Вчера вечером у него с Элиотом вышел долгий спор, и Мандр выступал от имени, как ему казалось, всех участников: любой, кто присоединится к эксперименту на столь позднем этапе, неизбежно исказит проекцию, перестроит ее под себя.
– Подойдет он или нет, решать уже не нам. Попечители ничего не желают слушать, требуют, чтобы его включили в программу. Хотя лично я проблемы не вижу. Он весьма приятный молодой человек и очень быстро ухватил самую суть эксперимента.
– Полагаю, Мэйсона тоже пригласили на собрание?
– Разумеется. Думаю, ему пора познакомиться с кем-нибудь из наших. – Они дошли до двери, и Элиот ее распахнул: – После вас.
Чем меньше участников находилось в проекторе, тем слабее становилась проекция, поэтому было решено, что за пределами морга одновременно должно находиться не более пяти участников. После смерти Тома Бенедикта их число сократилось до четырех.
Кроме Дональда Мандра вернули Колина Уилмента – ему подошел срок отпуска. По просьбе родственников отключили Мэри Рикард (впрочем, как рассчитывали, всего на пару дней). И, естественно, Джулию Стреттон – чтобы дать ей новые указания насчет Дэвида Хакмана, а заодно обсудить смерть Тома.
Когда Мандр и Элиот вошли в зал, Колин и Мэри уже ждали внутри, а вот Джулии до сих пор не было.
Мандр сдержанно кивнул им, как всегда испытывая неловкость при встрече с участниками эксперимента вне проекции.
Следом за Мандром по возрасту шла Мэри Рикард – биохимик из Бристольского университета, которая работала над проектом с первых его дней. Весьма проницательная женщина, прекрасно разбирающаяся к тому же в работе проектора, она сразу заслужила к себе уважение, но позднее, когда теория перешла в практику, Мэри выпала не самая значимая роль в Уэссексе, и она понемногу отошла в тень. В Мэйден-Касле Мэри была какой-то ремесленницей, и с Мандром, так уж вышло, они ни разу не пересекались.
Колин Уилмент был экономистом, и на какое-то время он, как и Хакман, тоже терялся. Правда, его альтер-эго нашли гораздо быстрее, в частных доках рядом с Паундбери, где он трудился грузчиком.
Дожидаясь остальных, Мандр и Элиот налили себе кофе из электрической кофеварки, которая стояла в углу.
– Дон, я хотела бы сходить завтра на похороны Тома, – заговорила Мэри Рикард. – Можно ведь?
– Да, конечно. Джулия тоже наверняка пойдет.
– Разве ее вернули? – удивилась Мэри.
– Да, вчера. Должна сегодня быть здесь. Никто не знает, где она?
– Троубридж осматривал ее этим утром, – сказал Элиот. – Так что про собрание она знает… Придет.
Мандр с Элиотом заняли свои места, и в этот момент в комнату вошла Джулия. Мандру сперва показалось, что она до сих пор так и не пришла в себя после проектора: Джулия выглядела бледной, усталой и заметно нервничала. Поздоровавшись с остальными, она подошла к буфету налить себе кофе. Мандр заметил, как сильно у нее дрожат руки: добавляя сахар, она просыпала его мимо чашки.
Наблюдая за ней, Мандр вспомнил, как много раз видел ее в будущем. Его собственное альтер-эго было, мягко говоря, тем еще бабником, поэтому во время вечерних прогулок он частенько прохаживался мимо ее палатки. При первой же встрече с Джулией вне проекции пришлось списать все свои подмигивания и многозначительные ухмылки на работу подсознания – мол, участники эксперимента все равно друг друга узнают, хоть этого и не понимают.
Беда в том, что, к немалому удивлению Мандра, уэссекский блудный нрав теперь проявлялся и в реальности. Однажды его поймали на том, как он пялится Джулии за вырез платья, и на сей раз удобной отговорки уже не нашлось.
Дождавшись, когда Джулия сядет, Джон Элиот заговорил:
– Итак, этим утром нам предстоит немало дел, но сперва надо решить, кто на этой неделе вернется в проекцию. Мэри, ты едешь в Лондон, так?
Та кивнула: ее жилье заняли бездомные, и их предстояло выселять с полицией.
– Да, меня, наверное, пару дней не будет.
– Это плохо, – цокнул языком Элиот. – Энди и Стив в ближайшее время должны вытащить Дэвида Хакмана. А значит, в проекции недосчитаются еще троих. Джулия, надеюсь, ты сможешь в ближайшее время вернуться? И ты, Дон?
Оба выразили согласие. Джулия при этом глядела в окно, на парк возле усадьбы.
– А ты, Колин? Тебе полагается отпуск…
– Я хотел бы, конечно, отдохнуть, – сказал Колин. – Но, если надо, я готов хоть завтра приступить к работе.
– Вам всем, гляжу, не терпится в Уэссекс… Порой мне кажется, там вы счастливее, чем здесь.
Никто не ответил. Мандр, оглядев собравшихся, увидел, что все они явно думают об одном. На общих встречах они никогда это не обсуждали, но во время личных бесед Мандр быстро убедился, что в своих ощущениях не одинок: Уэссекс стал для всех участников отличным убежищем, где нет ни бед, ни опасностей и где любые подсознательные желания немедленно находят воплощение. Тихое уютное место, сулящее мир и покой. Даже климат – и тот лучше не придумать.
Большинство участников жили в крупных городах, как минимум половина – в Лондоне. Жизнь в индустриальном центре особых радостей не приносила. Жилья катастрофически не хватало, бездомные захватывали любую квартиру, пустовавшую больше одного-двух дней, – что, собственно, и случилось с Мэри Рикард. Цены на топливо росли с каждым часом, продуктов становилось все меньше, зато процветал черный рынок. Английские газеты – точнее, то, что от них осталось, – наперебой утверждали, что городской житель дичает на глазах. Вдобавок ко всему росла преступность, а на подступах к городам то и дело случались террористические атаки.
Уэссекс – туристический островок из воображаемого будущего – на этом фоне, разумеется, выглядел сказкой.
Мандр, впрочем, знал, что никто из участников никогда не признает этого вслух: говорить о своих ощущениях – все равно что раскрашивать яркой гуашью полупрозрачную акварель.
Для самого Мандра тяга к Уэссексу была вопросом спорным: он терпеть не мог свою работу в региональной комиссии, до того она была нудной и тягомотной. Так скучно ему было лишь однажды, когда в молодости, лет тридцать пять назад, Мандр по долгу службы все лето проторчал в университете. И даже несмотря на это, вне проекции Мандр всякий раз испытывал беспокойство и хотел поскорей туда вернуться.
– Еще один важный вопрос, – продолжил Элиот. – Он связан с тем, как на проекции отразится неожиданная кончина Тома Бенедикта.
Мандр огляделся: остальным, как и ему, тоже стало неуютно. С одной стороны, да, случилась трагедия, умер человек, однако работу необходимо продолжать любой ценой. Некоторые участники – те, что были в Уэссексе, – до сих пор не знали о случившемся.
– Том всегда держался особняком, – заговорил Колин Уилмент. – Я был вчера в проекции и никаких последствий не заметил.
– Дело не в этом, – покачал головой Элиот. – Вопрос в попечителях. Все вы знаете, что в Лондоне до сих пор идут дискуссии по поводу эксперимента; некоторые считают, будто проект себя изжил и его пора сворачивать. Поэтому когда они услышали про Тома, то первым делом решили, будто это отличный повод нас закрыть.
– Разве Том умер из-за того, что был внутри проектора? – спросила Мэри.
– Вряд ли. Я как главный врач проекта уверен, что его смерть произошла по естественным причинам.
– Вы говорили это попечителям? – уточнила Мэри.
– Разумеется. Как я сказал, это была лишь самая первая реакция. Поразмыслив немного, они решили, что проект стоит продолжить. Правда, исправив некоторые «недочеты», как они заявили.
Элиот покосился на Мандра. Он ступал на зыбкую почву – участники эксперимента очень ревностно относились к своему детищу.
Элиот продолжил:
– До вас наверняка доходили слухи, что попечители порой считают… будто бы для некоторых нахождение в проекции стало, скажем так, главной целью участия в эксперименте.
Взглянув в сторону Мэри Рикард, на ее лице Мандр увидел те же мысли, что обуревали его самого. На подобный упрек участникам возразить было нечего. В первый год их отчеты вполне соответствовали задачам эксперимента: они активно изучали новое общество, делали прогнозы его развития. Однако шло время, участники все глубже погружались в иную реальность, и в отчетах неизбежно стало появляться все больше подробностей их личной жизни в отрыве от настоящего. Иными словами, участники начали воспринимать этот мир как существующий сам по себе, а не воссозданный согласно их представлениям о том, как должно выглядеть будущее.
Разумеется, иначе и быть не могло. Уэссекс строился на основе подсознания, а значит, для участников при подключении к проектору он и впрямь становился реальным.
Вот только попечители, которым нужна была в первую очередь финансовая выгода, нужного результата так не получили.
Задумка была очень смелой и креативной: спроецировать такой вариант развития общества, где будут решены все проблемы современности. Нет голода, потому что в проекции еды хватает на всех. Нет назревающей мировой войны, потому что в будущем политическая ситуация стабильнее некуда. Нет угрозы бунта, потому что в Уэссексе все мирно и спокойно. Ископаемых и ресурсов тоже в достатке, ведь технологии будущего вышли на новый уровень. Тем самым проекция – это конечная модель мироустройства, а участники эксперимента, живя внутри системы, должны рано или поздно понять, как удалось к такому результату прийти, в чем, собственно, и заключалась цель эксперимента.
Однако за два года в исторических процессах так никто толком и не разобрался. Сам Уэссекс начала двадцать второго века был изучен вдоль и поперек, как и то место, которое он занимал в существующей на тот момент картине мира, – а вот каким путем власти будущего сумели достигнуть такого благоденствия, вопрос оставался открытым, и фонду, который финансировал исследования, доставались лишь пустые догадки и предположения.
– Многие, наверное, уже знают, – начал Элиот, – что на место Тома Бенедикта попечители назначили Пола Мэйсона. Я так понял, что в фонде он работает не первый день, прежде он оценивал результаты проекта. Узнав о смерти Тома, попечители решили перевести Мэйсона к нам. Они считают, у него есть все необходимые качества, чтобы направить нашу работу в более продуктивное русло.
– А попечители осознают, какое влияние новый участник может оказать на проекцию? – уточнил Мандр.
– Вы про то, что будущее под его влиянием может измениться? – Элиот, которому выпала нелегкая роль выступать в защиту попечителей, немного нервничал. – Полагаю, осознают. Мэйсон производит впечатление человека крайне умного; он несколько недель изучал не только саму программу, но и все отчеты участников. Я долго с ним беседовал и могу сказать, что он прекрасно ухватил суть наших с вами действий. Полагаю, если какие-то изменения и будут, то незначительные. Не больше, чем из-за смерти Тома.
– Том очень органично вписывался в нашу компанию, – заметила Мэри Рикард.
– Думаете, Мэйсону это не удастся? – спросил Элиот. – Я хочу вас с ним познакомить. Он ждет снаружи. Можете сами составить о нем мнение.
– А если мы решим, что он не подходит? – спросил Мандр.
– Тогда попечители, скорее всего, через некоторое время свернут проект.
– Значит, выбора как такового у нас нет, – подытожила Мэри.
– Надеюсь, вы быстро поймете, что Мэйсон вовсе не так опасен, как вам кажется. Он очень глубоко проникся самой идеей проекции.
Мандр заметил, как покосились на него Мэри Рикард и Колин Уилмент. Им очень хотелось возразить, но они молчали, как и он сам. Идеей проекции нельзя «проникнуться», пока в ней не побываешь. Ее нельзя понять, изучая одни лишь отчеты и доклады. В ней нужно жить, прочувствовать – и только тогда «проникнуться».
Однако проекция была местом очень замкнутым, и любой новичок, каким бы дружелюбным он ни был, неизбежно воспринимался как враг. Пола Мэйсона не полюбят, пока он не исправит под себя весь мир, – а никто из участников этого допускать не хотел.
Мандр сказал:
– Наверное, сперва надо познакомиться с мистером Мэйсоном…
– Тогда пора его пригласить? – Элиот оглядел присутствующих, дожидаясь их согласия. – Хорошо. Схожу позову.
Элиот вышел. Едва за ним хлопнула дверь, как Мандр спросил у остальных:
– Что будем делать?
Колин пожал плечами:
– Выбора нет. Остается лишь его принять.
– Нас шантажируют, – сказала Мэри Рикард. – Если примем его, он изменит проекцию. Если откажемся – проект вовсе закроют.
– Так что думаешь?
– Надо соглашаться.
– Джулия? Что скажешь ты?
Всю дискуссию Джулия, бледная и измученная на вид, молча просидела в кресле. Кофе перед собой она так и не тронула.
– Джулия, тебе плохо? – встревожилась Мэри.
– Нет… Все нормально.
Тут вернулся Элиот, а вслед за ним в зал вошел высокий молодой человек в костюме. Держался гость весьма приветливо и непринужденно.
Мандр встал и протянул ему руку:
– Мистер Мэйсон, рад снова вас видеть. – Он повернулся к остальным: – Позвольте представить ваших новых коллег. Миссис Рикард, мисс Стреттон, мистер Уилмент…
Пол Мэйсон обменялся со всеми рукопожатием, и Колин Уилмент подошел к кофеварке взглянуть, остался ли еще кофе.

Глава четырнадцатая

С появлением Пола Джулию немного отпустило. После короткой, но весьма драматичной беседы в кабинете Мэйсона она даже не слышала, о чем говорят Элиот и Мандр. И лишь в самом конце, когда Элиот вышел, немного встрепенулась, осознав, что Мэри и Колин тоже не горят желанием видеть Пола в проекции.
Затем объявился сам Пол, и невидимая прежде угроза обрела вполне конкретные очертания, став при этом менее страшной.
– Рад встрече, мисс Стреттон, – сказал Пол, делая вид, что прежде они не встречались. Ситуация стала еще менее опасной. Он мог сразу заявить об их знакомстве, однако предпочел разыграть спектакль.
За Полом и так стоят попечители, ему не нужно затевать с Джулией конфликт, чтобы присоединиться к проекту…
Она откинулась на спинку кресла, украдкой переводя дух, а сама наблюдая за Полом. Однажды ей хватило сил бросить ему вызов. Придется сделать это еще раз.
Пол сидел на краю стула, эмоционально обсуждая что-то с Мандром и Элиотом. Выглядел при этом очень воодушевленным – на его лице было то самое выражение, которое он берег для малознакомых компаний, где нужно произвести впечатление и влюбить в себя окружающих. Джулия уже много лет не видела этой его маски, с тех самых пор, как…
Ее будто бы пнули в живот, а лицо вспыхнуло жаром. Те воспоминания Джулия старалась запрятать как можно глубже; впрочем, Полу всегда удавалось без особых усилий вытащить их на поверхность.
Это произошло вскоре после того, как они съехались, задолго до первого кризиса. В Джулии тогда проснулся инстинкт самосохранения – правда, еще неосознанный; в те дни она слишком зависела от Пола, чтобы видеть в нем причину своих бед, в те дни она верила каждому его слову… Пытаясь разобраться в себе, она завела дневник, тайный, не предназначенный для посторонних глаз. Она писала обо всем: о своих мечтах, стремлениях, сексуальных фантазиях; не следя за пунктуацией и грамматикой, в потоке слов выплескивала подсознательную боль и никогда не перечитывала написанное. Дневник, конечно же, старательно прятала, но жили они в квартире Пола, и он, разумеется, знал все укромные места.
Спустя несколько недель их пригласили на ужин к одному редактору журнала. Пол очень хотел произвести на него впечатление. В тот день он нацепил на лицо такую же любезную улыбку. Редактор рассказал какую-то байку, а Пол в ответ процитировал одну фразу из ее дневника, которую Джулия написала буквально накануне вечером. И сделано это было намеренно, хотя прозвучало вроде бы невзначай. Пол даже засмеялся, извинившись за такую банальную мысль.
Затем он улыбнулся Джулии, точно желая получить ее одобрение, а сам глазами безмолвно говоря то, о чем ей давно стоило бы догадаться: ты моя и я контролирую каждый твой шаг. У тебя нет ничего, что я не посмел бы тронуть. У тебя вообще нет ничего личного.
Тем временем Дон Мандр, похоже, переменил мнение и готов был выступать в поддержку Пола, а вот Колин и Мэри пока сомневались.
Мандр сказал:
– Поскольку Ридпат воздействует не только на подсознание, но и на рассудок, проекция должна всецело соответствовать общему представлению о том, как выглядит будущее. Если у участников есть какие-то разногласия, их необходимо устранить до того, как мы приступим к работе.
Джулии вспомнились бесконечные дискуссии в самом начале эксперимента. Тогда они несколько недель не могли прийти к согласию, потому что на каждое предложение мигом находился десяток возражений.
– Меня удивляет сама идея коммунистического контроля, – сказал Пол. – По-вашему, это вообще возможно? Думаете, Великобритания когда-нибудь примет в качестве государственного устройства социализм?
– Мы сочли, что это вполне допустимо, – ответил Элиот. – Не забывайте, речь не обо всей Великобритании, лишь о ее части. Одна из основополагающих наших теорий – что в конечном счете Шотландия обретет независимость и возьмет под контроль нефтяные месторождения в Северном море. Кроме того, в нашей концепции сама нефть играет совсем другую роль в экономике; природные месторождения – это государственный резерв вроде золота. Сырье в земле стоит гораздо дороже, чем извлеченное и переработанное. Оставшись без таких ресурсов, Англия быстро придет к упадку экономики и неизбежно попадет под чужое влияние.
– Почему же влияние именно восточного блока, мистер Элиот?
Вот этим-то Пол нравится людям. Он всегда выглядит человеком здравомыслящим и рассудительным; даже Джулия, которая знает его, как никто другой, готова опять клюнуть на его удочку. Странно, он ведь ничего не делает, просто задает обычные вопросы, как и любой другой человек на его месте… Неужели только она одна видит его дурную сторону? А может, ей просто кажется?
Она только сейчас заметила, что кофе давным-давно остыл, поэтому подошла к буфету налить новую чашку. Когда возвращалась, поймала на себе взгляд Мэри – та, как и Колин, сегодня отмалчивалась. Колин со скучающим видом и вовсе полулежал на диване.
Джулии всегда нравилась эта комната с почерневшими балками и огромным камином из портлендского камня. В девятнадцатом веке здесь жил кто-то известный и богатый, дом с тех пор сохранился как достопримечательность. Жаль только, в Уэссексе его не было: однажды Джулия прогуливалась в здешних местах и усадьбы не увидела. Осознала она это лишь по возвращении и, лежа в своей спальне на втором этаже, с грустью думала о судьбе поместья. Бинкомб-Хаус был домом на удивление уютным, полным свидетельств минувших эпох.
Одним ухом Джулия пыталась слушать, что обсуждают Элиот, Мандр и Пол: может, если участвовать в ситуации активнее, быстрее удастся ее принять?
Мандр говорил о политической обстановке двадцать второго столетия, какой ее видели участники: об Эмиратских штатах под эгидой мусульман, подчинивших себе половину мировой карты – обе Америки, большую часть Африки, Ближний Восток и южную Европу. О коммунистическом блоке, объединившем практически все остальные страны: Северную Европу, Англию, Исландию, Скандинавию и большую часть Азии, включая Индию. Некоторые государства сумели все-таки сохранить независимость: Канада, Шотландия, Швейцария, Ирландия, Австралия. А вот от стран третьего мира в будущем ничего толком не осталось, если не считать Южную Африку, упрямо называвшую себя самостоятельным государством.
Значимую роль в сценарии будущего играли энергетические ресурсы. Нефть была уже не столь распространена, как сегодня: бензин, конечно, производили, но лишь для государственных нужд или влиятельных богачей. Энергетика в большей степени зависела от угля и гидроэлектростанций, а еще местных ресурсов: в тропиках, например, были популярны солнечные батареи, в лесистой местности использовали старую добрую древесину, на побережье – силу прилива и волн, а также геотермальные воды.
Джулия какое-то время работала со специалистами по энергоресурсам. Они выяснили, что под Дорсетом есть залежи нефти и – что куда более важно – значительный пласт геотермальных вод.
Дон Мандр как раз рассказывал Полу о геофизике будущего мира, и тут впервые прозвучало имя Джулии. Пол взглянул на нее, но, по-прежнему придерживаясь своей роли, просто вежливо кивнул.
Геотермальное бурение в нынешние дни использовалось редко и с переменным успехом. Джулия вместе с другими специалистами пришла к выводу, что если делать скважину непосредственно над термальным горизонтом в пяти милях от Дорчестера, то это может привести к неприятным последствиям. Например, при введении в горизонт воды для отвода тепла он быстро остынет, что спровоцирует сейсмическую активность. В эксперименте участвовал опытный сейсмолог, Киран Сантессон (нынче он находился внутри проекции); тот подсчитал, что даже в сейсмически устойчивой зоне может произойти смещение плит и крупное землетрясение. Первые испытания проектора подтвердили, что часть Дорсета в таком случае опустится на сто метров, тем самым отсекая западную часть острова.
Именно тогда на первый план вышла идея, что Уэссекс может стать островом.
Элиот тем временем говорил:
– Как видите, Мэйсон, часть проекции можно сформировать заранее, сознательно. Однако есть элементы, которые нам контролировать не дано: окружающий пейзаж, например, или альтер-эго участников.
В проекте это была стезя Дона Мандра. Он, психолог по специальности, называл проекцию психодрамой разума. Джулии в этом термине чудилось нечто зловещее, словно на них ставили медицинский эксперимент. В своих опасениях она была не одинока. Другие участники тоже поначалу испытывали сомнения: сама идея смешать свой разум с незнакомцами выглядела крайне рискованной. Впрочем, проникнуть в чужую голову им все равно не удалось бы: эффект Ридпата заключался в том, чтобы объединить подсознания участников в одно целое и породить тем самым нечто вроде коллективного сна.
И тут выяснилось, что работа подсознания абсолютно лишена логики, особенно когда дело касается альтер-эго участников. Их роли разделились не в соответствии с подготовкой и квалификацией, а согласно тайным желаниям и стремлениям. Мандр стал чиновником, Мэри – гончаром, сейсмолог Киран – шеф-поваром в одном из прибрежных ресторанов, экономист Колин Уилмент – грузчиком в доках. В какой-то степени их новые профессии можно было соотнести с действительностью: на досуге Мэри лепила керамические фигурки, Колин не раз жаловался на свою скучную работу с бумагами, Киран, как известно, замечательно готовил…
Окружающая местность тоже создавалась по воле подсознания, потому что отличалась крайней нелогичностью. Погода была либо чудесной, либо хуже некуда; дни казались длиннее, холмы – выше, долины – глубже, хотя в их очертаниях по-прежнему угадывался облик нынешнего Дорсета.
В самом начале обсуждений кто-то обронил замечание, что коллективное бессознательное вполне может породить всяких архетипических чудовищ вроде олицетворений ночных кошмаров или детских страхов. Это прозвучало мимоходом, но многие восприняли идею всерьез. Однако, в отличие от обычного сна, проекция вполне поддавалась контролю. Реальность можно было подправить в соответствии с законами логики, здравомыслия и имеющегося у участников опыта; сознательное все-таки довлело над бессознательным. Поэтому никаких страшилищ в Уэссексе не было. Впрочем, налет сказки, некий флер иллюзии все равно присутствовал в каждой детали.
Понемногу участники привыкли друг к другу, Уэссекс обрел четкие очертания и теперь всецело принадлежал своим создателям. Любой, кто задумал бы вторгнуться в этот тихий укромный мирок, неизбежно становился врагом.
А если в него попадет человек вроде Пола, крайне самонадеянный и амбициозный, то бессознательная часть проекции неизбежно должна исказиться.
Джулия пыталась рассуждать логично, пыталась спорить с собой. Все-таки есть шанс, что и ничего страшного не случится. В конце концов, Пол достаточно умен, чтобы не ломать отлаженную систему.
Интересно, а как он вообще жил эти годы? Наверняка ведь нашел себе другую женщину, может быть, даже не одну… Правда, ни сегодня, ни тогда в Лондоне он свою новую пассию не упоминал. Однако не один же он жил эти шесть лет… Может, у Джулии просто разыгралась паранойя? И ей только кажется, что он по-прежнему хочет контролировать каждый ее шаг? Может, их неудачный, оставивший немало шрамов в душе роман был лишь пережитком юности и с тех пор оба они повзрослели?..
Стоит ли вообще чего-то бояться? Когда Пол попадет в проекцию и они вместе окажутся в Уэссексе, не забудут ли они о прежних разногласиях?
Джулия невольно вспомнила про Грэга. На самом деле его не существовало. Грэг был одним из уэссекцев, рожденных бессознательной волей участников. Если вспомнить про термин Дона Мандра, то в этой психодраме Грэг играл второстепенную роль. Как и в фильме, им нужны были персонажи, действующие на заднем плане, и некоторые такие герои порой получали пару дополнительных реплик. В подсознании Джулии родился сценарий, в котором Грэг был призван утолить тайные ее потребности. Он стал эдаким ментальным инкубом.
Однако подсознание и здесь сыграло злую шутку: как любовник Грэг вышел никудышным.
В отчетах Джулия упоминала факт сексуальных отношений с Грэгом, однако в подробности ни разу не вдавалась. Отчет тем самым выходил неполным, но эта деталь была настолько личной, настолько интимной, что Джулия безо всяких угрызений совести предпочла ее скрыть.
А все опять-таки из-за Пола Мэйсона.
Джулия давно пришла к выводу, что Пол унижал ее потому, что тем самым пытался компенсировать какие-то давние свои промахи. И если он до сих пор из-за этого мучается, то в проекции его альтер-эго неизбежно столкнется с материальным воплощением своих страхов. Тогда, возможно, ему, как и Джулии, удастся извлечь ценный урок.
А может, все это просто глупости и она напрасно себя утешает…
Однако когда через пару минут прозвенел колокол к обеду и дискуссию про Уэссекс торопливо свернули, Джулии стало немного проще думать о завтрашнем дне.

Глава пятнадцатая

Дэвид Хакман завел будильник на шесть тридцать утра, хотя спать оставалось всего ничего. Накануне, зная, что Джулия должна принести скиммер, он глянул расписание приливов и отливов. Каждый день их время смещалось вперед, и вечерняя волна шла уже в самых сумерках, когда кататься небезопасно. Утренний же прилив ожидался в восемь сорок пять, и Хакман спешил испытать свою новую игрушку.
Он суетливо оделся, натянув под брюки плавки, и покинул гостиницу.
Дорчестер нынче был серым и недружелюбным. Вчерашняя духота все-таки пролилась тяжелым дождем, отчего здания вмиг потемнели и нахмурились. Трудно было представить, что каких-то пару часов назад набережная сияла красками. Огни погасли, бары и кафе наглухо спрятались под ставнями.
На набережной было совсем безлюдно, лишь несколько человек шагали в сторону гавани.
Хакман сперва заглянул в спортивный магазин: тот нарочно подогнал свой график работы под расписание приливов. Сотрудники знали, что в эти часы обязательно заглянут покупатели, и на сей раз встречали гостей с большим радушием. Когда Хакман вошел, к нему тут же подскочил продавец, и через двадцать минут Дэвид стал обладателем гидрокостюма и дыхательного аппарата.
Во время отлива гавань была слишком мелкой для судоходства, поэтому паром до Чилд-Окфорда поджидал гонщиков немного в стороне. На палубе уже сидело десятка два пассажиров, многие из которых заранее нацепили черные блестящие гидрокостюмы, отчего издалека походили на стаю тюленей.
Оборудование складывали на корме; для скиммеров там сделали специальную стойку, чтобы дорогие доски не валялись друг на друге неряшливой кучей. Рядом лежали акваланги, гидрокостюмы и плавательные аппараты.
Хакман спустился по бетонным ступеням, заплатил двоим мужчинам у трапа за проезд и сгрузил только что купленное снаряжение на палубу.
На причале, как всегда, слонялись любопытные мальчишки. Хакман подозвал парочку, чтобы те помогли ему перенести скиммер с места швартовки на катер. Затем уселся с остальными пассажирами на верхней палубе и принялся ждать отправления.
По-прежнему шел дождь, усыпая брызгами одежду. Наверное, и впрямь стоило сразу надеть гидрокостюм, как другие.
Почти все гонщики были мужчинами, хотя особняком держалась и небольшая группа женщин. В своих резиновых костюмах они выглядели на удивление крепкими, даже мужеподобными, и Хакман невольно задумался, как на их месте смотрелась бы худенькая Джулия. Вспомнив о ней, он сразу вспомнил и о прошлой ночи, вновь испытав то самое чувство нереальности происходящего: пришлось поскорее отвести от гонщиц взгляд и уставиться на длинную вереницу яхт и катеров, меланхолично качающихся у причала.
Наконец судно тронулось в путь, медленно нащупывая фарватер. Дно было плоским, но все равно то и дело скрежетало по гальке. Едва они вышли в глубокие воды, капитан опустил киль, и паром стремительно помчал на восток. Хакман глядел на берег, мимо которого они проплывали, на широкие безлюдные пляжи, где днем собирались толпы отдыхающих.
Дорога по Бландфортскому проливу заняла около полутора часов, и когда паром приблизился к бухте у Чилд-Окфорда, было уже больше восьми. На высадке, разумеется, началась толчея: Чилд-Окфорд находился на материковой части Англии и у иностранных пассажиров проверяли визы.
В этом месте берега Бландфортского пролива между Англией и Уэссексом сходились ближе всего. Из-за землетрясений в прошлом веке русло прежде мелкой Ривер-Стор превратилось в узкую глубокую пропасть, с обеих сторон которой вздыбились меловые скалы. На севере разлеглось широкое Сомерсетское море: от Квантокской гряды на Уэссекском острове до Мендипских холмов в Англии, вместо прежнего Бристольского залива. Море имело треугольную форму: южным концом оно примыкало к руинам Бландфорт-Форума; откуда приливная волна попадала в Дорчестерскую бухту, а уже из нее – в Ла-Манш. Дважды в день, когда уровень воды в Сомерсетском море повышался, волна двигалась на юг. Между Квантоком и Мендипом она была совсем мелкой, затем, возле уэссекского города Крюкерн, поднималась на высоту двух, а то и трех метров, а возле Чилд-Окфорда достигала уже двадцати, а весной, во время половодья, – порой и пятидесяти метров.
Если же с юго-востока дул ветер, прилив превращался в целый каскад волн, вылетавших высокой пенной стеной. Поэтому-то Уэссекс и стал излюбленным местом для любителей экстремальных развлечений. Чилд-Окфорд, расположенный на высоких Хамблондских холмах, привлекал гонщиков на скиммерах, а Дорчестер со своими казино и мечетями манил туристов роскошными пляжами и бурной ночной жизнью.
Наконец Хакман сошел с парома. Выгрузив при помощи стюардов снаряжение, он направился в стоящий неподалеку павильон, чтобы переодеться. Все гонщики обязаны были соблюдать многочисленные правила безопасности, одно из которых гласило, что за пятнадцать минут до прилива спортсмены должны покинуть берег Чилд-Окфорда – во избежание толчеи в тесной гавани. Прилива гонщики должны ждать на воде в самом центре бухты.
Хакман принялся натягивать поверх плавок новый гидрокостюм. Продавец перед покупкой снял мерки и выбрал нужный размер, но костюм все равно казался тесным. Со времен юности Хакмана меры предосторожности опять усилили, и форма гонщиков обросла новыми защитными накладками, отчего совсем не гнулась. Наконец Хакман кое-как втиснулся в костюм и вышел на улицу поискать стюарда, который помог бы ему с дыхательным аппаратом. Прежде чем спускаться на воду, оборудование следовало показать инструктору, чтобы тот убедился в его исправности, а заодно узнал, не первая ли это поездка Хакмана, иначе за дополнительную плату в десять тысяч долларов ему назначат индивидуального наблюдателя.
Двигатель скиммера тихонько заурчал. Дав ему немного прогреться, Хакман ступил на широкую поверхность доски, поймал равновесие и неспешно поехал в гавань. Впереди он увидел десятка три гонщиков, еще столько же стояло на причале. Народу больше, чем хотелось бы, но терпимо.
По пути Хакман попробовал исполнить пару трюков, стараясь не упасть при этом с доски. Одно дело – упражняться в закрытой бухте Мэйден-Касла, совсем другое – на виду у инструкторов, которые пристально следят за гонщиками с берега.
Вспомнилось вдруг, как он упал со скиммера в первый раз. Доска с заведенным двигателем тогда мигом умчалась в открытое море. Лишь через три дня ее заметили с армейского вертолета и вернули владельцу.
Очередное безликое воспоминание. Неужто это и впрямь случилось именно с ним?..
Мимо на скорости пролетел гонщик.
– Тридцать метров! – крикнул он.
За шумом двигателя Хакман его не расслышал.
– Что?! – переспросил, но тот уже умчался.
Чуть позже то же самое повторил другой гонщик. На этот раз Хакман услыхал слова и, войдя в раж, передал их соседу. Видимо, наблюдатели сообщили кому-то высоту ожидаемой волны.
На севере по-прежнему было тихо. Впрочем, Хакман знал, что с воды расстояния кажутся обманчивыми и, если ждешь прилива, надо смотреть на стены ущелья.
Он напрягся всем телом, припоминая былое мастерство; руки и ноги старался держать правильно, чтобы конечности мягко гнулись и пружинили. От ожидания почти трясло: в прошлом Хакман не раз падал с волны и хорошо помнил, до чего это страшно и больно.
Новичку лучше держаться середины бухты; беда в том, что собираются почти все гонщики. Хакман, предпочитая иметь простор для маневров, перебрался поближе к уэссекскому берегу: если волна окажется чересчур для него высокой, утесы с той стороны более гладкие, и бурлить вода будет меньше.
Вдалеке бахнуло: пушка предупреждала о начале прилива. Услыхав этот звук, гонщики по традиции сорвались с места и принялись рассекать по водной глади. На севере возникла темная полоса. Хакман последний раз крутанулся на скиммере вокруг себя. На новой доске он еще толком не освоился, однако тренироваться уже было поздно.
Через пару секунд вода под ногами вскипела.
Он завел двигатель и отъехал в сторону, подальше от скалы, поближе к центру, однако, проплыв пару метров, повернул обратно. Затем, ощутив, как скиммер приподнимается на подошве волны, рванул вперед, стараясь держаться по диагонали от ее хода. Задняя часть доски заметно поползла вверх. Волна, попав в узкое горлышко пролива, стремительно набирала высоту.
В запале Хакман чуть не столкнулся с другим гонщиком; пришлось вильнуть вбок, разворачивая доску противоположным боком.
Волна неотвратимо нагоняла. Поверхность ее пока была гладкой, лишь у стен ущелья вода бурлила и ревела. Хакман снова повернул к центру пролива и краем глаза увидел прямо за собой необъятную громадину, вздымающуюся в слишком тесном для нее проливе. Многие гонщики из тех, что ехали в центре, оказались на макушке волны слишком рано, и теперь, всем телом наклоняясь вперед, надрывно гнали на полной скорости, пытаясь не отставать. Многим это не удавалось; кое-кто и вовсе упал, затерявшись где-то там, за гребнем.
Хакман пока был на середине склона, закладывая широкие зигзаги, чтобы оттянуть момент, когда окажется на вершине.
Прямо перед ним, буквально в нескольких метрах, мелькнула стена утеса; он развернул доску и резким движением ноги включил подачу топлива.
Впереди разинуло свою пасть устье пролива: усеянный зубчатыми скалами выход в широкую бухту. До него оставалось меньше ста метров. Самое время взбираться на гребень!
Хакман приглушил двигатель. Волна была очень крутой, с гребня сыпали хлопья белой пены. Он по неопытности поспешил: очутился на макушке слишком быстро и в какой-то момент съехал назад. Чтобы нагнать волну, пришлось врубить двигатель на полную.
И вот белая шапка гребня нависла над выходом в бухту! На мгновение впереди раскинулось зрелище, доступное лишь гонщиками: бескрайняя гладь залива, серая под облачным небом, Дорчестер на западе, холмы Борнмута на востоке и остров Пербек, горбом чернеющий посередине бухты.
Когда волна загнулась вперед, гребень истончился, и Хакмана швырнуло вниз, к самой подошве громадины. Опытный гонщик постарался бы удержаться на скиммере и, прибавив скорости, выехал бы из-под волны прежде, чем та обрушится сверху. Хакман, однако, замешкался; доска приземлилась на хвост, вильнула в сторону, и над головой сомкнулась огромная водяная труба.
Он закрыл глаза и заставил себя расслабиться.
Мощным ударом его затянуло в грохочущий черный водоворот, сминающий, рвущий на части.
Волна неистово врывалась в Дорчестерский залив полосой белой пены длиною больше километра. Она крутила, оглушала, выворачивала наизнанку, вминала в самую глубину. Хакман заставлял себя дышать сквозь маску и не барахтаться зря, зная, что рано или поздно все закончится.
Наконец волна схлынула, и он всплыл. Возле головы болтался желтый воздушный маячок, который он надул, как только увидел над собой небо.
Полчаса спустя его подобрал катер из Уинтерборна. До залива добрались лишь семеро гонщиков, и пока катер мчался по судоходному теперь проливу к Чилд-Окфорду, Хакман выяснил у них, что гонка сегодня выдалась неплохой, однако бывает и лучше.
Его трясло, но не от холода: облака давно разошлись и ярко палило солнце.
Вернувшись в Дорчестер, Хакман сразу же заглянул в палатку к Джулии и договорился о новом свидании. Сосредоточиться на работе в тот день так и не удалось: слишком взбудораженный поездкой, до самого вечера он нервно просидел в кабинете.
А после обеда выяснилось, что скиммер вытащили из воды целым и невредимым, надо лишь оплатить работу спасателей.

Глава шестнадцатая

К обеду Мэрилин вернулась из Мэйден-Касла и подсела за столик к Джулии. Та была рада хоть немного перевести дух и сбросить эмоциональное напряжение минувшего дня. Пол сидел в дальнем углу рядом с Элиотом и Мандром, спиной к ней. Было такое чувство, что пронзительно яркую электрическую лампу отвернули вбок, направив свет в другую сторону.
Столовая – огромная величественная зала с высокими окнами – располагалась в старой части Бинкомб-Хауса. От стен, увешанных перекрещенными пиками, щитами и топорами, так и веяло величественным духом времени. В двух стеклянных витринах лежала небольшая коллекция монет и керамических изделий, обнаруженных при раскопках, а одну из стен до сих пор затягивала старинная парча, для сохранности прикрытая прозрачной пленкой.
Мэрилин щедро делилась сплетнями и новостями, которые скопились за то время, пока Джулия была в проекторе. Сплетни интересовали Джулию мало: живя двумя жизнями, она и в них-то не успевала разобраться. Однако она старалась поддержать разговор, потому что Мэрилин, перемывая другим косточки, была очень забавной.
Что до новостей, то они выглядели весьма удручающими… С тех пор как британские войска покинули северную Ирландию, тамошние экстремисты-лоялисты связались с шотландскими борцами за независимость и за два года устроили в английских городах несколько крупных терактов. В последние пару недель, правда, наступило затишье, но буквально накануне здание Шотландской ассамблеи окружили британские войска (по официальным заявлениям Вестминстера, якобы для защиты парламентариев), и в тот же день в Англии взорвались два автобуса: один в Лондоне, второй в Бристоле, а чуть позже, в самый час пик, – и лондонское метро. Количество жертв шло на сотни. Общественный транспорт по всей Англии встал.
Были и другие новости: на Ближнем Востоке назревала очередная война, курс доллара стремительно падал, в королевской семье объявили о новой беременности…
Джулия слушала вполуха: политика ей была откровенно скучна. Участникам проекта не раз приходилось слышать обвинение: мол, в проекции они норовят укрыться от реального мира, однако правда в том, что, поселившись в Уэссексе, невольно начинаешь абстрагироваться от реальности, и современные проблемы несколько смазываются.
Впрочем, сейчас Джулия была рада поболтать с Мэрилин на любые темы, потому что подруга отвлекала ее от тягостных мыслей. Под журчащий голос Мэрилин присутствие Пола ощущалось не так сильно.
После обеда участники эксперимента вновь собрались в зале. Едва все налили кофе и заняли свои места, как Джона Элиота позвали к телефону. Пришлось объявить перерыв. Пол предложил сигарету, Джулия отказалась. Они были не одни, поэтому ничем не выдавали своего знакомства.
Элиот вернулся весьма встревоженный и, ничего не говоря, залпом опорожнил свою чашку. Потом сел и произнес:
– Звонил Троубридж. Энди и Стив только что вернулись из Уэссекса.
– Они нашли Хакмана? – спросил Дон Мандр.
– Вроде бы нашли… Но вернуть не сумели.
– Как это?
– Мы пока не знаем подробностей, они только приходят в себя. Насколько я понял, Хакман не отреагировал на зеркала.
– Быть не может! – поразился Мандр. – Точно?
– Так они сказали.
Небольшие круглые зеркала у Энди и Стива были единственным способом вернуть человека из Уэссекса. Этот прием разработали Ридпат и Элиот: в проекции участники напрочь забывали про реальность; требовался какой-нибудь постгипнотический триггер, который заставил бы их осознать иллюзорность окружающего мира. Решили использовать зеркала. Нигде в Уэссексе – и вообще в проекции, насколько известно, – не было круглых зеркал. Квадратные, прямоугольные, овальные – сколько угодно… Круглые были только в подземельях Мэйден-Касла.
– Думаете, у Хакмана появился иммунитет? – спросил Мандр.
– Похоже, что так, – ответил Элиот. – Стив встретил его у палатки в Дорчестере. Попытался продать ему зеркало, однако Хакман вежливо отказался. Стиву пришлось отстать. Причем, Джулия, кажется, из-за тебя.
Та удивилась:
– Я что, тоже была там?
– Стив сказал, ты выхватила у него зеркало и швырнула на землю. А потом заявила, что подобным хламом торговать нельзя.
Джулия улыбнулась: у ее альтер-эго были весьма своеобразные представления о том, какие товары пользуются у туристов спросом.
– Давно это было? – уточнил Мандр.
– Сегодня утром.
Когда участники поняли, что даже после возвращении их альтер-эго все равно остаются в Уэссексе и живут своей жизнью, сперва возникла легкая паника. Как вымышленная личность может существовать без привязки к реальной? Ответ, впрочем, оказался довольно прост: альтер-эго существовало в подсознании тех, кто был по-прежнему подключен к проектору, и какое-то время могло действовать само по себе в соответствии со своей ролью, как ее видели прочие участники.
Конечно, будучи вне проектора, нельзя знать, чем в это время занимается твое второе Я, однако, подключившись к машине, получишь все воспоминания о том периоде. Поэтому в Уэссексе Джулия будет точно знать, что вытворяла ее дублерша; это станет частью их общего прошлого.
В тот день, когда ее вернули, она должна была встретиться с Дэвидом Хакманом. Интересно, состоялось ли свидание?
При мыслях о Хакмане ее вновь охватила та самая двойственная неопределенность. Здесь, в реальном мире, он был для нее не более чем рядовым коллегой, пусть и угодившим в необычную передрягу. Однако альтер-эго Джулии воспринимало Хакмана совсем иначе: с теплом, волнением, трепетом и, что уж таить, возбуждением.
Если Джулию видели в Дорчестере рядом с Хакманом, выходит, это он смоделировал ее альтер-эго. В отсутствие Джулии он спроецировал ее образ, так же как другие участники создают виртуальных персонажей, чтобы утолить какую-то неосознанную тоску. Следовательно, Хакман испытывает к ней настоящую тягу.
Джулия немного смутилась: Уэссекс невольно выполнял все желания участников, значит, с Хакманом ее и впрямь связывает что-то личное и серьезное. Ей вновь захотелось поскорее вернуться в будущее.
Отчеты Джулии давно уже были неполными: она не упоминала про то, что Грэг ее не удовлетворяет… значит, нет нужды говорить и о своей тяге к другому мужчине. Не стоит выставлять интимные чувства напоказ, эту часть жизни можно опустить.
Она поймала на себе взгляд Пола и нагло уставилась на него в ответ. Мысли про Хакмана придавали ей сил – с ним вдвоем она сможет выстоять против бывшего.
Погрузившись в размышления, Джулия почти не замечала, что происходит вокруг. Как правило, на подобных встречах участники рассказывали про последние события в Уэссексе. Пусть все это, так или иначе, фиксировалось в письменных отчетах, устные доклады – хоть и неофициально – считались важной частью работы. Они обеспечивали процесс, известный как ассимиляция сознания: если в структуре проекции для одного участника возникал пробел, брешь могли восполнить рассказы другого.
Сейчас свой последний визит в Уэссекс описывал Колин Уилмент. Обычно Джулия внимательно прислушивалась к чужим выступлениям, но не сегодня. Сегодня ее слишком отвлекал Пол. Она боялась, не затеял ли он какую-то игру, не намерен ли ее разоблачить?..
Понемногу удалось успокоиться и взять себя в руки. Ничего не поделать, Пол станет частью проекта, это неизбежно. Однако ей по силам вытерпеть его присутствие.
Колин вскоре закончил, заговорила Мэри Рикард. Джулия знала, что скоро ее черед. Надо подумать, о чем рассказывать. Не хотелось бы сболтнуть лишнего, особенно про Хакмана, чтобы не давать Полу лишний козырь помимо тех, что у него и так на руках. Беда в том, что говорить придется в присутствии Дона, Мэри и Колина… О чем сказать обязательно, а что можно утаить?
Очевидно, про ее интерес к альтер-эго Дэвида уже и так всем известно… Джулия, например, знала, что у Колина в Уэссексе есть жена. Знала она – хотя никогда не интересовалась этим вопросом нарочно, – что вымышленная жена из проекции совсем не похожа на ту женщину, с которой Колин живет в реальном мире. К чему заострять внимание на бессмысленной информации?
Собираясь с мыслями, она вполуха слушала Мэри. Пол внимательно за ней наблюдал.
Джон Элиот вдруг произнес:
– Джулия, раз мы заговорили про Дэвида Хакмана, а ты пыталась его найти – может, теперь выступишь ты?
Надо же, она и не заметила, что Мэри молчит. Джулия выпрямила спину, пытаясь выглядеть спокойной и уверенной.
– Мисс Стреттон – наш геолог, – напомнил Элиот Полу.
– Да, знаю, – сообщил Пол. – Мы давние друзья.
Это было сказано до того небрежно и неожиданно, что на мгновение Джулии показалось, будто Пол бросил ей гранату, чеку от которой выдернул еще утром. Впрочем, ей хватило времени взять себя в руки и, перехватив гранату, отбросить ее подальше.
– Ну, не то чтобы друзья. – Она позволила себе легкую усмешку. – Скорее приятели. Мы вместе учились в университете.
Заговорила Мэри, сидевшая рядом с Джулией:
– Мистер Мэйсон, а вы в курсе наших правил? Мы не допускаем личных отношений вне проекции.
– Мэри, не смущай Джулию, – сказал Дон Мандр.
– А у нас и нет никаких отношений, – заверила Джулия, приободрившись: Мэри, хоть и невольно, выступила в ее защиту. – Более того, мы с тех пор не общались. Я даже не вспомнила мистера Мэйсона, пока он сам не заговорил о нашем знакомстве.
Элиот, буравивший их с Полом пристальным взглядом, кажется, поверил и расслабился.
– Ладно, Джулия, продолжайте. Что там с Хакманом?
– Да, в общем-то, практически ничего…
Итак, все-таки Пол решил вывести ее из игры, пока, правда, безуспешно… Попытается снова? И что выкинет в следующий раз?
– До появления Хакмана я провела в проекции две недели, – заговорила она, аккуратно подбирая слова. – Вы же знаете, наша палатка стоит прямо на набережной, и как-то вечером…
Она принялась рассказывать. Далеко не все, дополняя свою историю различными подробностями, мало относящимися к делу. Джулии не хотелось показывать, как сильно выбил ее из колеи неожиданный выпад Пола; хорошо еще, что говорить приходилось на знакомую тему. Минут через пять она немного пришла в себя, и рассказ стал более точным и детальным. Она описала, как встретилась с Хакманом возле магазина спортинвентаря и как на следующий день он пришел в Мэйден-Касл. Повторила лишний раз, где он живет и работает, чтобы эвакуаторам было легче его найти. А затем перешла к смерти Тома Бенедикта.
Если кто и заметил, как неловко она держится, то виду не подал. Все внимательно слушали, порой задавали вопросы.
Молчал один лишь Пол. Сидя напротив, он откинулся на спинку кресла, скрестил вытянутые ноги и все это время не спускал с Джулии глаз.

Глава семнадцатая

Так прошел весь день. Вечером, по дороге в столовую, Пол пристроился рядом с Джулией. Элиот с Мандром немного отстали, Мэри и Колин шагали впереди.
– Надо поговорить, – произнес Пол.
Джулия даже не повернула к нему головы, делая вид, что не слышит.
В столовой она прошла к своему обычному месту. Пол нагло занял соседний стул – столики были рассчитаны на четверых.
Джон Элиот это заметил.
– Вижу, вам есть о чем поболтать, – улыбнулся он.
– Да, вспомнить старую добрую учебу, – кивнул Пол. – Мисс Стреттон, так в каком году вы окончили университет?..
Когда Элиот отошел, чтобы сесть за другой столик с Мандром, Джулия тихо промолвила:
– Можешь больше не ломать комедию. Я все им скажу.
– Все? Прямо-таки все-все? Не посмеешь!
– Все, что им нужно знать. Не я одна горю желанием выставить тебя прочь.
– Говори что хочешь. Плевать. О деньгах тоже скажешь?
– Каких деньгах? – переспросила Джулия.
– О тех пятидесяти фунтах, что ты мне задолжала.
– Не понимаю, о чем ты…
Заметив краем глаза Мэрилин – та как раз заходила в столовую, Джулия отвернулась от Пола и замахала ей рукой, приглашая за столик. Она холодно представила подруге Пола, в душе чувствуя прежний затаенный страх. На самом деле Джулия знала, о каких деньгах говорит Пол.
Хотя ладно. С этим она тоже разберется. Потом.
– Вы, Мэрилин, спасли Джулию от уплаты старого долга, – заявил Пол. – Она должна мне пятьдесят фунтов.
Мэрилин засмеялась:
– Я думала, вы только познакомились.
– Он шутит. – Джулия тоже через силу хохотнула.
Однажды они поссорились… Почему – не важно. Обычная ссора, одна из многих. Пол в тот день получил большую премию и вернулся с работы, помахивая деньгами. Он тогда строил грандиозные планы, хотел начать свое дело. А Джулия – совсем другая Джулия, наивная, не такая, как сейчас, – устала до чертиков обивать пороги кадровых агентств. Слово за слово – и они разругались. В конце концов Джулия не вытерпела, схватила деньги и убежала из квартиры. А потом – глупо, очень глупо – потеряла сумочку, а вместе с нею деньги и ключи. Пол впустил Джулию домой далеко не сразу, только когда она расплакалась и встала перед запертой дверью на колени. В отместку он швырнул ее на кровать и грубо овладел. А потом, как всегда, добил унизительными словами. Сказал, что это были самые бездарно потраченные пятьдесят фунтов на той неделе.
Позднее он не раз со смехом вспоминал тот случай, перекроив, разумеется, подробности на свой лад. Рассказывал обязательно в присутствии Джулии и всегда громко хохотал. Говоря с тех пор о деньгах – не важно каких, – он, так или иначе, отождествлял их с платой за секс.
Обеденный стол был полированным, из темной древесины с четким рисунком. Джулия, опустив глаза, вертела подставку для столовых приборов. Те негромко звякали. Пол весело болтал с Мэрилин, к счастью, о старых долгах больше не вспоминая.
Джулия так и не вернула ему деньги. Сперва боялась, затем, после разрыва, предпочла и вовсе забыть. Можно вернуть сейчас – хоть целую тысячу, с набежавшими за шесть лет процентами… но дело не в этом. Если предложить деньги, Пол наверняка откажется; если промолчать – будет напоминать при каждом удобном случае. Долг стал символическим, и в его уплату придется отдать что-то очень важное.
Впрочем, Джулия не спешила унывать. Долг за собой она так и не признала, деньги Полу не нужны, и пусть ей довелось совершить немало ошибок, решение с ним порвать было самым разумным поступком в жизни, о котором она никогда не жалела.
Когда подали первое блюдо, Джулия заметила, какие взгляды Пол бросает на Мэрилин. Та была пышнее Джулии, вдобавок сегодня надела тонкий джемпер без бюстгальтера. Полу такие нравились, он обожал фигуристых дам. И даже в этом находил повод лишний раз унизить Джулию: он частенько указывал ей на других женщин и жаловался, до чего по сравнению с ними она тощая и сутулая.
Джулии вдруг пришло в голову, что, по сути, ему ведь нечем ее оскорбить! По каким больным местам он может теперь ударить? Напомнить про столетний должок или попрекнуть маленьким размером груди – вот, пожалуй, и все?
Она, видимо, не сдержала саркастической усмешки, потому что Мэрилин вдруг посмотрела на нее и тоже улыбнулась.
– Может, сходим куда-нибудь вечером, выпьем?
Джулия покачала головой:
– Нет… Лучше здесь останусь, надо еще отчет написать.
Пол промолчал, но при этом странно посмотрел на Джулию. Расплылся в широкой, насквозь фальшивой улыбке и игриво подмигнул. Мэрилин, тем временем намазывающая на хлеб масло, ничего не заметила. Да и в любом случае не поняла бы.
За едой Джулия почти ничего не говорила; едва дождавшись десерта, извинилась, встала и подошла к Элиоту, сидевшему за соседним столиком.
– Доктор Элиот, я хотела бы поскорее вернуться в проекцию. Может, завтра вечером?
– Вы на похороны Тома идете?
– Разумеется.
– Я не уверен, что стоит торопиться с возвращением. Вас только вчера вызволили. Надо подождать хотя бы дня три.
– Джулия, куда ты так торопишься? – спросил Мандр.
– Никуда не тороплюсь. Просто я трачу здесь время зря, я нужнее в проекции. Особенно теперь, когда там нет Энди и Стива.
– Я еще не видел ваш отчет, и… – начал Элиот.
– Как раз собираюсь им заняться, к утру будет готов. Слушайте, я прекрасно себя чувствую. А еще мне кажется, что только я смогу вытащить Дэвида Хакмана. Мы и так сегодня целый день потратили на пустые разговоры; у нас ведь есть более важные дела! Надо выяснить, как Хакман смог сопротивляться зеркалам.
– Мы только что это обсуждали. Стив, скорее всего, просто допустил ошибку.
– Надо узнать наверняка, – подчеркнула Джулия. – Когда он и Энди снова попадут в проекцию?
– Дня через два или три.
– А я могу быть в Уэссексе раньше. Тем более вы сами поручили Хакмана мне.
Не дожидаясь ответа, она ушла. Пол с Мэрилин по-прежнему сидели за столом, но Джулия прошла мимо. Мэрилин ее окликнула, однако Джулия оглядываться не стала.
За день в ее комнате успели убраться; в ванной, где она оставила настоящий бардак, тоже навели порядок. Было холодно, поэтому Джулия зажгла газовый обогреватель и уселась перед ним на пол, глядя на горящие ярко-рыжие трубки. Пока она была в проекторе, порядком отросли ногти, поэтому Джулия достала ножницы с пилкой и принялась их ровнять, стараясь не думать о прошедшем дне.
Когда в комнате потеплело, она убрала лишнее со стола, достала пишущую машинку и лампу.
Потом два часа стучала по клавишам, стараясь подготовить как можно более полный и объективный отчет о том, что делала в Уэссексе. Устные доклады, конечно, хороши, но их беда в том, что доступны они далеко не каждому. Самый надежный способ общаться с другими участниками – посредством бумаги.
Ей и самой есть что почитать: пока она отсутствовала, наверняка скопилось немало чужих отчетов. Утром они с Мэрилин поедут в Солсбери на похороны, надо будет полистать в дороге.
В своем отчете она как можно детальнее описала нынешний облик Дэвида Хакмана; тот хоть и нашелся, но в любой момент может снова уехать. Пусть остальные знают, как он выглядит. Она вспомнила, каким видела его в морге и как разительно этот бледный восковый манекен отличался от мужчины, которого она встретила в Уэссексе. Да, там он тоже был бледноват: но из-за сидячей работы в офисе, а не от того, что провалялся целую вечность в коме. Перед глазами так и стоял уэссекский Хакман. Джулия успела оценить его крепкую подтянутую фигуру и уверенную походку, еще когда впервые увидела на причале, а потом, во время катания на скиммере, нагляделась на Хакмана всласть.
Далее как можно подробнее она описала исчезновение Тома Бенедикта, правда, с большим трудом, поскольку случившаяся потом амнезия стерла из памяти многие детали. Она помнила лишь холодные пальцы под простыней, слепяще-белую палату и назойливую женщину с младенцем.
Впрочем, сегодня в ее отчете вообще было много пробелов, причем допущенных намеренно. Джулия промолчала о своих чувствах и надеждах. Все-таки упомянула о близости, которую испытывала с Дэвидом Хакманом и Томом Бенедиктом, и о смутном чувстве узнавания в ту секунду, когда Энди протянул ей зеркало, однако об этом и так все знали. А вот другие подробности, слишком личные, опустила. Например, те несколько минут на набережной, когда она увидела Дэвида Хакмана и дыхание вдруг перехватило, а под платьем затвердели соски. Или когда на берегу она согласилась прийти к Дэвиду в комнату, хотя Грэг был совсем рядом… и как Грэг по ее желанию замедлил шаг, не спеша подходить, а потом и вовсе отвернулся.
Описывая Уэссекс, она невольно опять по нему затосковала. Так было всегда. Первое время после возвращения реальная жизнь накладывалась на проекцию, и воспоминания перемешивались.
Уэссекс был наваждением, ожившей фантазией, мечтой.
Там Джулия впервые обрела цель в жизни.
Все, что было до Уэссекса, выглядело унылой репетицией, а Уэссекс стал величайшей премьерой; Джулия же, как талантливая актриса, полностью вжилась в свою новую роль, прониклась ею.
Такое же влияние когда-то оказывал на нее Пол. Однако он был слишком самовлюбленным, слишком эгоистичным, разрушал все вокруг, и правильнее было оставить его в прошлом.
Уэссекс – живой, реальный – соблазнял ее, как когда-то соблазнил Пол. Он менялся, подстраиваясь под ее личность. Исполнял любые, даже неосознанные желания, менял саму Джулию к лучшему. Уэссекс стал для нее идеальным возлюбленным.
Джулия глядела на исписанный лист бумаги, думая, как тускло слова выражают пережитый опыт. Джон Элиот этим утром был прав: от отчетов последнее время все меньше толку. В основе проекции лежит одно – душевные стремления участников, живущие в глубинах подсознания, а передать банальными словами величайшие истины, самые искренние и глубокие чувства невозможно.
Решив, что отчет пора завершать, Джулия вытащила последний лист из машинки. Перечитала весь текст, сделала пару поправок и отложила в сторону.
Ложиться в постель было рано. Может, и впрямь прогуляться с Мэрилин и остальными? Хотя они, скорее всего, уехали в Дорчестер, еще и Пола наверняка прихватив за компанию… К тому же за долгие месяцы в проекции Джулия разлюбила вкус сигарет и выпивки.
Она навела на столе порядок, разделась и приняла душ. Потом, кутаясь в халат, вновь села на пол перед обогревателем и безучастно уставилась на горящие трубки. Жаль, под рукой нет колоды карт, она с удовольствием разложила бы пасьянс.
Дверь вдруг открылась, и в комнату зашел Пол.

Глава восемнадцатая

– Уходи, – не оглядываясь, велела Джулия.
Пол прошел через всю комнату и сел в кресло.
– Вот решил заглянуть, пожелать спокойной ночи. А то днем не удалось поболтать.
– О чем говорить? Я все сказала утром. Между нами больше ничего нет. Я теперь счастлива.
– Это ты так считаешь. А доктор Элиот с тобой не согласен.
Форель клюет на приманку по глупости. Джулия глупой себя не считала, однако устоять все равно не смогла:
– Что значит, «не согласен»?
– Он думает, ты перенапряглась. Слишком много времени проводишь в проекции. Он считает, что тебе надо отдохнуть.
– Ты врешь. – Она закрыла глаза. – Ради бога, уходи…
Пол, шурша пачкой, достал сигареты, потом чиркнул спичкой. Джулия обернулась: он держал спичку вертикально, глядя на пламя. Задул его, оставив длинную ниточку дыма, и щелчком пальца стряхнул почерневшую головку. Он всегда так делал… интересно, сколько раз – без нее?
– Где у тебя пепельница? – спросил Пол, крутя остатки спички в пальцах.
– Я не курю.
Тогда он бросил спичку прямо на ковер.
– Надо же, какая сила воли. Помнится, ты курила больше моего.
– Пол, понятия не имею, что ты здесь забыл, но в любом случае у тебя ничего не выйдет. Я хочу, чтобы ты ушел. Из моей комнаты и из проекта вообще. Не желаю тебя больше видеть.
– Да ты все тот же параноик. – Он усмехнулся. – Удобно, когда я рядом, согласись? Есть кого обвинить в своих недостатках…
Джулия повернулась к нему спиной. Может, зря она считала, что найдет в себе силы с ним бороться?
– Если не уйдешь через пять секунд, я позову на помощь.
– Думаешь, тебя кто услышит? И что тогда? Раскроем наконец карты? Ладно, раз тебе так хочется… Скажем, что мы старые добрые друзья и что у нас разногласия по поводу работы. Я скажу, что ты и впрямь выглядишь очень усталой – ведь кому как не мне тебя знать, мы столько времени прожили вместе… Ты очень бледная. Пора в отпуск!
– Не смей выгонять меня из проекта!
– Ты ведь меня выгоняешь.
Она промолчала, глядя на ковер.
– Джулия, обернись, чтобы я тебя видел.
– Зачем?
– Тогда я пойму, о чем ты думаешь.
Она не шелохнулась и через минуту услышала, что он встает с кресла. Невольно съежилась, но Пол прошел мимо, стряхнул пепел в газовую горелку – как всегда – и сел на кровать, лицом к ней.
– Почему тебе так хочется участвовать в проекте? – не удержалась Джулия.
– Я же говорил – это отличная возможность сделать карьеру.
– Ах ты самовлюбленный ублюдок!..
– А ты у нас само бескорыстие, как погляжу?
– Я участвую в проекте, потому что в него верю!
– Значит, мотивы у нас с тобой общие, – сказал Пол. – Я тоже верю, что проектор Ридпата и впрямь работает, и хочу использовать все его возможности.
– «Я», «я», «я»! Ты только о себе и думаешь.
– Я нужен проекту, потому что у меня есть то, чего нет у вас. Взвешенная, объективная оценка происходящего.
Джулия разинула рот:
– Хочешь сказать, что…
– Да, именно. Попечители наняли меня, потому что проект стал слишком легкомысленным. Они платят за результат, значит, им нужны свежие идеи.
– Которых у тебя, по-видимому, навалом.
– Да, у меня есть одна мысль.
– Какая же?
Пол расчетливо усмехнулся.
– Если поделюсь, ты можешь ее присвоить… Скажем так: в вашем крохотном мирке есть один изъян. Странно даже, что его никто не замечал, он ведь очевиден. И я намерен его исправить.
– Ты намерен изменить проекцию?!
– Ну, не то чтобы изменить… Я же знаю, как она тебе дорога. В конце концов, изменять проекцию мы не имеем права…
– Пол, ты лезешь туда, в чем совсем не разбираешься!
– Я разбираюсь получше некоторых! – Он отбросил нарочитую любезность и заговорил по-настоящему сурово. – Создали сказочный мирок для инфантильных ученых! «Психодрама» и все такое… Да на самом деле это полный провал! Взять одну тебя, маленькая ты шлюшка. В настоящей жизни сексом наслаждаться не умеешь, вот и придумала себе тупого работягу, чтобы трахал тебя каждую ночь!
– Хватит читать мои отчеты!
– Сдалась ты мне. Я читаю все отчеты, не только твои.
Ее накрыло волной истерической ярости, и Джулия рванула к Полу. Замахнулась, чтобы дать пощечину, но тот перехватил ее руку и больно сжал, выкручивая запястье. Она вырвалась, упала в кресло лицом вниз и громко разрыдалась.
Пол молча ждал, когда она уймется. Докурил сигарету, растер ее о каминную решетку, достал новую.
– Хотел бы я увидать этого парня, которого ты себе вообразила. Наверняка тот еще верзила с большим членом, а сам тупее пробки…
– Пол, заткнись! – Джулия сквозь рыдания зажала уши. – Убирайся!
– И конечно же, трахается он лучше меня. В общем, полная мне противоположность, верно?
Она сжалась в комок, чтобы не слышать. Пол всегда говорил гадости, лишь бы ее разозлить: он знал, как больно задевают Джулию грубые слова.
Не надо думать о нем, лучше думать о Грэге – том милом парне из Уэссекса, добром, надежном, верном; Грэга все обожали, и единственный его недостаток был в том, что он не мог удовлетворить Джулию в постели…
Немного успокоившись, она поняла, что Пол замолчал. Не вставая – Джулия лежала на ковре, носом уткнувшись в кресло, – она задышала чаще, чтобы собраться с мыслями.
Участники были обучены разным техникам самоконтроля: мнемонике и дисциплине. Сказывался и долгий опыт пребывания в проекции, когда волей-неволей вместо разума используешь подсознание.
Пол говорит про Грэга! Не про Дэвида Хакмана. Про Дэвида он молчит. Про Дэвида он не знает… никто не знает.
Именно Дэвид стал той соломинкой, за которую ухватилась Джулия. Однажды ей хватило сил бросить Полу вызов и разорвать с ним отношения – а значит, хватит и сейчас. Самовлюбленное эго Пола не могло принять мысли, что уэссекский любовник Джулии хоть в чем-то его превосходит, надо этим воспользоваться.
Она отняла лицо от подушки и вытерла глаза рукавом. Повернулась к Полу и вдруг заметила, что ее и без того короткий халат задрался, обнажая бедра.
Пол, сидя на кровати, с усмешкой глядел, как судорожно она прикрывается.
– Джулия, чего я там не видел?
– Говори, что хочешь. Мне плевать. Смотри, куда хочешь, думай, что хочешь: про меня, про Уэссекс… Иди туда сам, если уж взбрело в голову. Только уйди из моей комнаты. Немедленно, а то я заору и созову сюда весь дом.
Джулия говорила спокойно и размеренно, в каждое слово вкладывая всю глубину своих чувств.
Молча посмотрев на нее, Пол вдруг встал. Вид ее обнаженной плоти все-таки не оставил его равнодушным – он был заметно возбужден.
Неторопливо сняв пиджак, он повесил его на крючок у двери.
– Пол, не вздумай даже!
– Я ведь зашел пожелать спокойной ночи, помнишь? Ты знаешь, что я имел в виду. Нам всегда было так хорошо вместе…
– Пол, один только шаг – и я заору.
Но сил кричать не было. Горло сковало страхом – тем самым, хорошо знакомым. Пол стремительно шагнул вперед и накрыл ей рот ладонью, больно вдавливая пальцы в щеки. За все это время он дотронулся до нее впервые, и внутри словно выстрелила скрученная пружина. Джулия отшатнулась, однако Пол хлестко ударил ее, едва не оглушив, и в один миг очутился сзади, по-прежнему зажимая рот.
– Хочешь, чтобы я был грубым, да, маленькая сучка? Что ж, обещаю, тебе понравится!
Свободной рукой он дернул полы халата. Одна пуговица отлетела, вторая повисла на длинной нитке. Халат распахнулся, и Пол стал жадно тискать ей грудь, сминать ее, вытягивать сосок. Джулия сдавленно вскрикнула. Пол отпустил на секунду, но стоило набрать в грудь воздуха, как он вновь схватил ее за горло, заставляя хрипеть, и тесно прижался сзади, потираясь возбужденным членом о ягодицы.
Она пыталась кричать, но сумела выдавить только сдавленный сип. Вцепилась в его руки, отталкивая, вырываясь… делая все, лишь бы он ее отпустил!
Пол уже возился с брюками. Это был ее последний шанс. Джулия наклонилась, всем весом повиснув на его руке. От нехватки воздуха почернело в глазах, но из последних сил она рванула вперед.
Он невольно разжал пальцы, и Джулия высвободилась.
В полуразодранном халате она повернулась к Полу. Из расстегнутых брюк у того торчал возбужденный член.
– Не подходи! – выдавила она сквозь кашель, обдирая горло. – Не смей!
Пол, тяжело дыша, весь красный, шагнул вперед.
Джулия заметила на ковре возле обогревателя ножницы. Схватив их, выставила перед собой, будто нож, и предупредила:
– Пол, я тебя убью! – Он сделал еще шаг. – Правда убью!
– Ты ведь хочешь, чтобы я был грубым, – повторил он уже не грозно, скорее даже жалобно.
– Убирайся!
Никогда в жизни Джулии не было так страшно.
Они стояли в тишине, глядя друг на друга, как два загнанных зверя. Наконец Пол расслабился, застегнул брюки, щелкнул пряжкой ремня. Неторопливо подошел к двери и забрал пиджак.
Джулия следила за каждым его движением.
Пол надел пиджак, убрал с лица волосы и открыл дверь.
– Простите, мисс Стреттон, – произнес он громко, на весь коридор. – Я думал, вы любите погрубее.
Когда дверь за ним захлопнулась, Джулия выронила ножницы, упала на кровать и громко разрыдалась.
Минут через тридцать подошла к двери, крепко заперла замок и поплелась в ванную. На горле наливался лиловый синяк, на щеке алели царапины от ногтей. Правая грудь распухла и болезненно ныла. Джулия чувствовала себя донельзя грязной.
Однако потом, лежа в темноте и пытаясь уснуть, она вдруг осознала, что стычка с бывшим обернулась в ее пользу. Он ничего ей не сделал. Она оказалась сильнее. Теперь Джулия знает все его грешки и сумеет с ним бороться.
И пусть он так же хорошо знает ее саму, но страшно Джулии не было.

Глава девятнадцатая

По дороге из Солсбери, с похорон, Джулия, как собиралась, читала отчеты. Правда, и мыслями и душой она была в другом месте, поэтому лениво перелистывала страницы в надежде, что глаза сами выхватят нужную им информацию. Похороны всегда ее угнетали, а мрачное здание крематория с вереницами скорбящих, сменяющие друг друга каждые несколько минут, словно разыгрывая роли в тщательно отрепетированной трагедии, лишь усиливало мрачный настрой.
Тем более после похорон ее ждало еще одно испытание – обед с родителями. Грузный высокий отец в черном костюме выглядел донельзя нелепо, а зареванная мать решила выплеснуть свое горе на Джулию, закидав дочь упреками: «Милая, что-то ты совсем бледная, надо чаще выходить на свежий воздух», «Тебя что, эти ученые совсем не кормят?», «Тот славный юноша, с которым ты встречалась в Лондоне… не хочешь к нему вернуться?».
«Прости, мама, я много работаю; нет, все хорошо; да, очень жаль, что так вышло с Томом; я часто гуляю и питаюсь нормально; знаешь, наверное, нам уже пора».
Мэрилин, которая сидела с ними в ресторане, притворялась, что вовсе не слушает их разговор.
Мэйсон пока не объявлялся. Хорошего от него ждать не приходилось, наверняка захочет отомстить за вчерашнее. Впрочем, она была готова ко всему. В крайнем случае, снимет шелковый шарф и покажет синяки, хоть до пояса разденется – лишь бы убедить остальных, что Пол не так мил, как кажется.
Мэрилин догадывалась, что накануне вечером случилось нечто странное. Участники проекта после возвращения из Уэссекса часто хандрили, поэтому Мэрилин привыкла к внезапным перепадам их настроения. Сама она в проекции не бывала, но как-то обмолвилась Джулии, что за время эксперимента все они заметно изменились.
– Я тоже? Как именно? – полюбопытствовала Джулия.
– К лучшему, – ответила Мэрилин и, расхохотавшись, эту тему больше не поднимала.
По дороге из Дорчестера, пока они ехали в сторону Мэйден-Касла и Бинкомб-Хауса, Джулия глядела в окно на мрачный серый пейзаж, пытаясь увидеть на месте долины Уэссекскую бухту с синей гладкой водой и яхтами. Южная окраина Дорчестера выглядела безобразнее некуда: на холмах повсюду торчали дома унылой послевоенной застройки. В Уэссексе от них не осталось и следа – видимо, все участники проекта терпеть не могли это убожество.
Дорога шла мимо Мэйден-Касла. Глядя на крепостные валы, Джулия спросила:
– Мэрилин, ты тоже думаешь, что мне не стоит торопиться с возвращением в проекцию?
– Ты ведь знаешь, я ничего не решаю.
– Вдруг ты что слышала…
– Про тебя?
– Необязательно. Просто я вернулась всего два дня назад, а после смерти Тома могли решить, что перерывы надо делать длиннее…
– Я ничего не слышала, только что врачи за вами будут следить еще строже.
– Это я знаю.
Перед отъездом в Солсбери Дон Мандр собрал всех на несколько минут. В проекцию надо было срочно отправить двоих участников, потому что из нее вытащили разом семерых, пусть даже Стив и Энди полноправными уэссекцами не считались. Колин Уилмент после похорон уезжал домой, хотя обещал не задерживаться. Дон Мандр пока сомневался, что готов вернуться, поэтому добровольцами вызвались Мэри и Джулия – однако Мэри могла приступить к работе лишь через пару дней, уладив сперва дела в Лондоне.
Про Пола Мэйсона никто не сказал ни слова.
Приехав в Бинкомб-Хаус, Джулия прошла к себе в комнату и стала разбирать одежду, хотя та, скорее всего, в ближайшие дни ей не понадобится. Какие-то вещи стоило бы постирать; их она отложила в сторону, чтобы отдать потом горничным. Одежды оказалось больше, чем она думала: почему-то, последний раз уезжая из Лондона, Джулия захватила с собой большую часть содержимого шкафов. К чему ей столько? Нужно будет отвезти обратно…
По дороге в Солсбери они с Мэрилин останавливались перекусить, но утром Джулии не лез кусок в горло, а потом, в ресторане с родителями, тем более. Теперь она успела проголодаться. Впрочем, если хочет попасть сегодня в проекцию, обедать не стоит.
Надо бы увидеться с Джоном Элиотом или Мандром, узнать, какие у них планы. Несмотря на философский настрой, Джулии по-прежнему не давала покоя та шпилька от Пола: что, мол, ей нужен длительный отпуск.
Она спустилась в гостиную, но внизу никого не было. Минут десять Джулия потопталась у камина, прикидывая, где сегодня носит Пола. Мэрилин на обратной дороге сказала, что тот поселился в Дорчестере, снял номер в отеле, поэтому утром в Бинкомб-Хаусе его не было. Однако рано или поздно он объявится.
Снова поднявшись на второй этаж, Джулия увидела Мэри: та упаковывала чемодан.
– Надеюсь, у тебя с домом все закончится хорошо, – сказала Джулия. – Что станешь делать?
– Получу завтра ордер на выселение и отдам бывшему мужу. Путь сам разбирается, дом все равно записан на его имя.
– Когда рассчитываешь вернуться?
– Послезавтра, – ответила Мэри. – Кстати, не ожидала, что мы с тобой увидимся. Ты ведь должна была вернуться в Уэссекс.
– Пока не знаю, что скажет Джон Элиот.
– По-моему, он тебя ждет. Сказал мне, чтобы после похорон ты сразу шла к нему.
– Значит, я возвращаюсь! – обрадовалась Джулия. – Мэри, что думаешь про Пола Мэйсона?
– Вроде бы славный парень.
Мэри сказала это, складывая юбку и потому не поднимая глаз.
– Ну же. Не темни.
– Он твой друг, да?
– Это он сказал?
– Нет… Но вы же учились вместе, ты сама говорила.
– Примерно в одно и то же время. Я его толком не помню.
– Ладно, как хочешь. Не мое дело. Но я видела, как он на тебя смотрит.
На мгновение Джулии захотелось рассказать ей о вчерашнем вечере, однако она давно привыкла не доверять другим участникам проекта, по крайней мере в этой реальности, тем более что с Мэри они почти не общались.
– Ну, мы пару раз ходили на свидание…
– Я же говорю, меня это не касается. И вообще, что бы там ни утверждали, я никогда не считала, будто здесь мы должны относиться друг к другу, как к бездушным роботам. Тем более что в самом начале эксперимента был один инцидент… И ничего особенного не случилось.
– У кого-то был роман? У кого? – с интересом встрепенулась Джулия.
– Да так, не важно, – хмыкнула Мэри. – Насколько знаю, обошлось без последствий. Поэтому если у тебя с Полом что и было, просто ты не хочешь рассказывать – ничего страшного.
– Ты так и не ответила, что о нем думаешь.
Мэри захлопнула крышку чемодана и села на краешек кровати. Глаза у нее были большие и выразительные, очень добрые.
– Меня в любом случае это не касается, поэтому скажу. Я думаю, Джулия, что человек он опасный и самовлюбленный. Я думаю, он может изменить проекцию к худшему. К сожалению, выбора у нас нет.
Она говорила тихо и спокойно. Мэри не была склонна драматизировать ситуацию, ее отчеты всегда отличались редкой наблюдательностью, сдержанностью оценок и уверенностью суждений.
– Ты что-нибудь про него знаешь? – спросила Джулия.
– Ничего такого. Но интуицию не обманешь. Попечители наняли его, потому что считают толковым человеком, который вдохнет в проект новую жизнь. Однако они не понимают, что с дурными намерениями можно натворить всякого.
– Кажется, Дону Мандру и Джону Элиоту он понравился.
– Элиоту – да, а Дону – не особо. Хотя не важно, что думают участники. Попечители надеются оправдать свои траты, и они уверены, что им поможет молодой сотрудник с немалым опытом в области журналистики и спекуляций на рынке недвижимости. Возможно, в этом есть и наша вина. Попечители плохо понимают суть проекта. А для меня, Джулия, Уэссекс настоящий. Я не хочу, чтобы он менялся.
Джулия вспомнила ехидную ухмылку Пола.
– Мэри, тут такое дело… я вчера разговаривала с Мэйсоном. Он вскользь упомянул, что у него есть какие-то свои планы на проекцию.
– Что он сказал?
– Ничего конкретного. Но намекнул, что в проекции есть какой-то изъян, очень заметный.
– Я слышала его разговор с Джоном Элиотом. Они обсуждали наше оборудование в Уэссексе. То самое, которое используют для возвращения участников, Пол спросил, нельзя ли применить его еще для каких целей. Может, это он и имел в виду?
– Может… И что ответил Элиот?
– Конечно же, что нельзя. А больше я ничего не слышала.
– Он явно затеял какую-то игру, Мэри. Вопрос только, какую именно?
– Узнаем рано или поздно. Хотя у нас есть преимущество.
– Какое же?
– Мы знаем проекцию гораздо лучше его. Она наша, и мы ее спасем. Нас, Джулия, тридцать восемь, а он один. В одиночку проекцию не изменить. Уэссекс слишком большой.
Джулия вспомнила, каким амбициозным был Пол сразу после выпуска из университета. Он утверждал, что нет такой работы, которая не оказалась бы ему по плечу. Жаждал карьерного роста, готов был идти по чужим головам. Силы воли ему хватило бы на десятерых.
Мэри сказала:
– Если уступим Полу, то он своего добьется. Единственный выход – объединить наши силы против него.
– Но ведь про Пола знаем лишь мы четверо! Тем более и Колин уезжает, и ты.
– С Колином я уже говорила, он чувствует то же самое. Поэтому вернется при первой возможности. Может, уже завтра или послезавтра. Я тоже постараюсь управиться побыстрее. Что до остальных… Расскажем, как только они вернутся. Тем более если Пол и впрямь задумал изменить проекцию, они сами все заметят еще в Уэссексе.
Мэри встала и сняла с крючка пальто.
– Надо вызвать такси. Хочу успеть на последний поезд.
Она проверила, плотно ли закрыт чемодан, оглядела комнату: не забыла ли чего. Джулия вышла вместе с ней и проводила до лестницы. Внизу, в холле, стоял Дон Мандр.
Джулия схватила Мэри за руку и оттащила от перил, пока тот их не заметил. Она вдруг осознала, что после отъезда Мэри они с Доном останутся единственными активными участниками. От одной этой мысли вдруг стало жутко. Мандру доверять нельзя: он готов принять новичка с распростертыми объятиями.
– Мэри, мы не можем как-нибудь остановить Пола? – тихо спросила Джулия.
– Вряд ли, милая… Я слышала, он уже сегодня подключается к проектору.
– Значит, ничего не поделать…
– Здесь мы бессильны. Будем бороться с ним в Уэссексе.
Джулия спустилась в холл и дождалась вместе с Мэри такси из Дорчестера. Проводив ее, прошла к себе в комнату, сложила одежду, немного прибралась. Очень хотелось пить, поэтому она глотнула воды из стаканчика для зубных щеток. Затем снова спустилась поговорить с Доном Мандром. Да, все верно, этим вечером она возвращалась в Уэссекс. Никаких особых поручений ей не дали: только держать связь с Дэвидом Хакманом. Джон Элиот уже ждал ее в Мэйден-Касле.
Позднее, с помощью мнемоники очищая сознание, Джулия невольно подумала о Дэвиде – о том, как его незримое присутствие придало ей вчера сил и помогло справиться с Полом.
Прежде она могла сбежать в Уэссекс; теперь ее единственной защитой оставался Дэвид – о котором Пол, к счастью, ничего не знал.

Глава двадцатая

В кабинете было невыносимо жарко, поэтому Дэвид Хакман снял пиджак и развязал галстук. Из-за страшной духоты пришлось распахнуть окно, но прохладнее не стало, зато теперь под самым ухом шаркали ногами туристы, доводя Хакмана до белого каления. Он читал протоколы комитета по культуре и искусству – подразделения комиссии, которое выдавало субсидии местным театрам, художественным галереям, библиотекам и музыкальным студиям. На деле же чистому искусству денег почти не доставалось; львиная их доля уходила на административные расходы. Картина получалась удручающей, и записная книжка, где Хакман приготовился делать заметки, пока пустовала.
Он взял телефон и набрал внутренний номер.
– Мистер Мандр?
– Слушаю.
– Это Дэвид Хакман. Не знаете, мою заявку еще не одобрили?
– Мистер Боровитин сегодня был очень занят. Давайте отложим до завтра.
– Я жду третий день. Без доступа к архивам я не могу приступить к работе…
– Позвоните мне завтра.
Хакман еще в Вестминстере привык к бюрократическим проволочкам, научился, когда нужно, брать паузу, но он никак не думал, что та же ерунда ждет его и здесь. Видимо, государственные служащие одинаковы во всем мире, хотя этот скупой чиновничий дух так не сочетался с идиллической атмосферой Дорчестера…
Он захлопнул папку с протоколами и откинулся на спинку кресла, раздраженно глядя на стену перед собой. К работе, за которую ему платят, приступить толком не удается. Джулия постоянно занята. Даже прилив – и тот теперь начинается слишком поздно, когда Хакману надо сидеть в кабинете. Азарт от недавней поездки до сих пор не выветрился, однако ближайшего выходного, чтобы покататься вволю, придется ждать аж до конца следующей недели.
В такие моменты, когда все, казалось, идет наперекосяк, Хакман особенно остро ощущал ту внутреннюю тягу, о которой он говорил Джулии еще в первый день на пляже возле Мэйден-Касла. То невыносимое желание быть в Уэссексе, жить в Дорчестере. Вот только манил его, как оказывается, отнюдь не курортный город, потому что Хакман теперь здесь – а зов не стихает.
Его по-прежнему тянуло – теперь уже в Мэйден-Касл. Хакман был едва ли не одержим крепостью. Шел по улице и ежеминутно оглядывался на юго-запад; ужасно нервничал, если не знал, в какой та стороне. Он постоянно обращал свой взор к низкому круглому холму у самой бухты: совсем как туристы из США, пять раз в день падающие ниц головой в сторону Мекки.
С каждым днем Хакман все больше убеждался, что не сможет начать работу, пока не познакомится с историей крепости и жизнью ее обитателей поближе.
Поддавшись внезапному порыву, он вдруг выскочил из кабинета, решив сходить прямиком в Мэйден-Касл, словно этим мог развеять свою навязчивую идею. Однако на полпути к выходу передумал. В крепости он уже был, и легче ему не стало.
Внизу, как всегда, стояла длинная вереница туристов из США, терпеливо ждущих очереди подать заявку на английскую визу.
Выйдя из здания и очутившись на набережной, Хакман сразу, словно компасная стрелка, повернулся на юго-запад. По ту сторону бухты возвышалась крепость. Сегодня ее было видно особенно хорошо: день выдался солнечным и влажным, хотя в небе за Мэйден-Каслом сгущались темные тучи. Вершину холма, казалось, окутывает странным золотым свечением. Хакман почти вживую чувствовал исходящий от земляных стен жар; крепость завораживала его, гипнотизировала, опутывала неведомой мистической силой чистой стихии.
Из-за позднего прилива, не дававшего прокатиться на волне, гавань для судоходства теперь была открыта почти весь день, и на набережной заметно прибавилось народу. Хакман, дойдя до палатки, где торговала Джулия, обнаружил рядом с ней целую орду туристов.
– Можешь уйти? – негромко спросил он, просочившись сквозь толпу.
– Не сейчас. Много работы.
В этот момент двое покупателей затеяли спор из-за хрупкой хрустальной вазы. Мужчины принялись ругаться на северо-американском диалекте, полном арабских слов и оттого непонятном для англичан.
– До пяти освободишься? – спросил Хакман.
– Постараюсь. Если эти уймутся…
Джулия отвернулась от Хакмана и бережно забрала вазу из рук покупателя, который чересчур крепко ее сжимал. Ловко вмешалась в спор, вроде бы встав на сторону одного, но при этом улестив второго, предложив ему скидку на другую, не менее изящную вещицу. Хакман дождался, пока оба не расплатятся, потом сквозь толпу гуляющих туристов ушел на другой конец набережной. Там, у спуска к воде, сел на ограждение, чувствуя сквозь брюки тепло от нагретого солнцем камня, которое напоминало, что в этом городе почти вечного лета любые тревоги просто-напросто не имеют смысла.
Гавань была забита яхтами – владельцы судов спешили развлечься, пока вода не ушла. Хакман посидел с полчаса, потом вернулся к палатке.
У Джулии был усталый вид, но она обрадовалась его появлению и, сказав что-то своим напарникам, поспешила Хакману навстречу.
– Чем хочешь заняться? – спросил тот, пока они карабкались на холм к заросшему травой пустырю, которых возле города было немало.
– Хочу побыть с тобой, – ответила она. – Только вдвоем.
Быстро шагая, они нашли укромную полянку в стороне от тропы и занялись там любовью. Из-за новизны ощущений, свежести чувств обоих охватывало радостное волнение.
Расслабленному, Хакману захотелось нежности, и когда Джулия вновь надела просторное платье, обнял ее и снова уложил в высокую траву.
– Джулия, я люблю тебя.
Она поцеловала его в шею возле уха.
– Я тоже тебя люблю.
Прошлой ночью они повторяли эти слова снова и снова, и всякий раз они звучали как первый.
Сегодня Хакман слишком много размышлял о мистике в своей жизни, поэтому сейчас позволил себе не замечать той иллюзорности происходящего, которая окружала Джулию. И дело вовсе не в том, что Джулия держалась холодно или норовила отстраниться; напротив, она всегда первая тянулась за поцелуем и лаской. Она будто угадывала каждую его прихоть, как и он – ее, поэтому и духовно, и телесно они полностью друг друга удовлетворяли.
Но даже обладая Джулией, он не чувствовал ее рядом с собой.
Грозовая туча, которая появилась еще днем, почернела, ветер с моря с ровным шелестом скользил по высокой траве вопреки расхожей фразе про «затишье перед бурей». Вдалеке рокотал гром.
Джулия заерзала и перевернулась на спину. Она глядела в небо. До заката оставалось два часа, скоро ей настанет пора возвращаться в Мэйден-Касл.
Хакмана начинали бесить эти встречи урывками. Спустя какое-то время он произнес:
– Джулия, давай ты уйдешь из Мэйден-Касла. Давай жить в Дорчестере, вместе. Найдем жилье…
– Нет. Нельзя!
Хакмана поразило, до чего резко и решительно она это сказала.
– Что значит нельзя?
– Я не могу уйти из общины.
– Она для тебя важнее?
Джулия повернулась к нему и положила руку на грудь, легонько поглаживая. Ее прикосновение было совсем чуждым, непривычным.
– Давай не будем об этом спорить.
– Спорить? Какие к черту могут быть споры! Ты вообще меня любишь?
– Разумеется.
– Тогда и спорить не о чем. Джулия, я так сильно тебя люблю, что не в состоянии…
– Дэвид, не надо. Я просто не могу сейчас взять и уйти из общины.
– Сейчас? А потом?
– Потом тоже вряд ли, – не сразу ответила она.
Оставался еще один вопрос, который Хакман никогда не задавал, предпочитая не знать правды, но молчать больше было нельзя.
– У тебя кто-то есть, – негромко произнес он. – Дело в другом мужчине?
Тихо, очень тихо она ответила:
– Конечно.
– И кто же…
– Дэвид, не важно! Я все равно уже бросила его ради тебя. Ты мне веришь?
– И все же, кто он?
– Ты его не знаешь. И имя тебе ничего не даст. – Она уселась и посмотрела ему в глаза. Ветер играл с ее волосами, а за спиной нависала грозовая туча. – Не спрашивай. Лучше представь, что я ничего не говорила.
Хакман, сгоравший от ревности, ее не слушал.
– Я видел его! Тот парень с бородой… из мастерской. Грэг, кажется?
Она пренебрежительно фыркнула, хотя в глазах все равно отразилась тревога.
– Это не Грэг. Я же говорю, ты его не знаешь.
– Он тогда вел себя очень странно.
Джулия решительно качнула головой:
– Грэг всегда такой. Просто он знал, что ты из комиссии. Вот и хотел содрать побольше денег.
– Тогда кто же мой соперник?
– Просто еще один мужчина. Ты его не видел и вряд ли когда увидишь. И вообще не важно, кто он.
– Для меня – важно.
Джулия ведь может и врать… Хакман помнил, как тем утром в крепости Грэг ерничал и бросал на Джулию ревнивые взгляды…
– Дэвид, прошу, не спрашивай. Я люблю тебя. Ты мне веришь?
– Значит, давай жить вместе.
– Не могу.
– Раз так, назови еще хоть одну причину, кроме этого мужчины, почему ты не можешь уйти.
Она долго молчала – так долго, что Хакман решил уже не ждать ответа. Однако в конце концов Джулия произнесла:
– Я не могу уйти из Мэйден-Касла, потому что живу и работаю там.
– Ты работаешь в Дорчестере.
– В палатке я больше торговать не стану. Сегодня последний день.
– Ты никогда об этом не говорила.
– Не было возможности. Я хотела сказать, потом. С завтрашнего дня я все время буду в крепости.
– Значит, давай жить там вместе!
– Дэвид, не надо…
– Потому что тот мужчина, чье имя ты не говоришь, будет против?
– Наверное, да.
Хакман был разочаровал, зол, обижен.
– Так в чем дело? Ты его любишь?
Джулия изумленно распахнула глаза: она не притворялась, ее и впрямь удивил его вопрос:
– Нет же! Дэвид, я люблю тебя!
– Однако живешь с ним… Ради секса?
– Да, раньше я с ним спала. Теперь он мне противен. Правда, я не вру… С этим точно все, но мне нужно время, чтобы решить остальное. В конце концов, мы с тобой знакомы меньше недели…
Хакман проглотил упрек. Она права: их чувства взаимны и сильны, но им от роду всего несколько дней. Для него все уже было решено: ради Джулии Хакман готов пожертвовать остальной своей жизнью. На мгновение он увидел выход: уйти с работы, перебраться в крепость, вступить в общину… Эта мысль, такая простая, по-прежнему его не отпускала, однако Хакман знал, что здесь, на пустоши, принимать решение не стоит, сперва надо хорошенько все обдумать.
И Джулия ведь просит о том же: не торопить события…
Вот только эти непонятные отношения с другим мужчиной, которого она почему-то скрывает, – они слишком опасны, все равно что меч над головой. Непонятно, что Хакману теперь делать и как себя вести.
– Джулия, а ты точно сможешь все решить?
– Постараюсь. Дай мне время.
– Скажи, что любишь.
– Люблю, люблю, – сказала она и наклонилась его поцеловать, но, мимолетно коснувшись губ, снова подняла голову. – Дэвид, дело не только в другом мужчине… Если я скажу тебе правду, обещаешь, что это останется между нами? Что об этом больше никто никогда не узнает?
– Ты и сама знаешь.
– Я про комиссию. Многие чиновники не любят общину, а ты ведь работаешь с ними, и… Я…
– Я там только из-за архивов, – выпалил Хакман. – Работником комиссии я не являюсь и из местных ни с кем не дружу.
Джулия смотрела на него так пристально, что под ее взглядом становилось неуютно.
– Мы в Мэйден-Касле делаем кое-что, о чем комиссия не знает. Не то чтобы это незаконно… Но если вдруг пронюхает комиссар Боровитин или кто из его подчиненных, они могут нам помешать и все будет зря.
– Значит, это незаконно.
– Нет… Просто… лучше держать это в тайне. Разница есть.
– Вряд ли Боровитин ее заметит.
– В этом-то и дело. Все, что ты видел в крепости: мастерские, скиммеры – это все для прикрытия. Большинство членов общины – ученые со всей Англии. У них одна общая цель, а Мэйден-Касл – единственное место, где можно добиться результатов.
– А чем университеты им не угодили?
– Все университеты под контролем государства. Тему любого исследования надо утвердить в уйме департаментов и министерств. А нас интересует та область экономики и политики, которая властям неподконтрольна. В Мэйден-Касле есть для этого все возможности, поэтому там мы и собрались.
– Ты сказала «мы», – заметил Хакман.
– Да, я тоже с ними. Мы вот-вот перейдем на следующий этап, и через пару дней я буду активно участвовать в исследованиях. А когда закончим, все станет по-другому.
Хакман, однако, не понимал, почему в этом случае ему нельзя жить вместе с ней в крепости. Впрочем, тут же вспомнился соперник. В груди вскипело чувство, будто у него отняли нечто очень важное.
Решив, что была недостаточно убедительной, Джулия подалась к нему и взяла за руку.
– Дэвид, все очень серьезно. Я не прошу тебя ни о чем, только прояви терпение. В случае успеха проект может изменить всю Англию, и я должна полностью себя ему посвятить. Ты обязан меня понять, у тебя ведь тоже есть работа.
– Нам с тобой моя работа не мешает.
– Мешает, потому что ты работаешь на комиссию.
– И что у вас за проект? – спросил Хакман.
– Ты же сам понимаешь, я не могу сказать. Это… в чем-то похоже на твои исследования, только ты изучаешь прошлое.
– А вы, значит, будущее? – саркастично усмехнулся он, но Джулия тут же испуганно убрала руку и зажала ее между коленями.
– Это новый метод социологических исследований. Иной способ взглянуть на настоящее. – Она подняла глаза на грозовую тучу, висящую над горизонтом. – Боюсь, я слишком много болтаю. Пожалуйста, пойми, это для меня очень важно.
Хакман посмотрел на нее, стараясь не выдавать своей злости.
– Я понимаю, что долго тебя не увижу. Что ты живешь с другим. Что работа для тебя важнее, чем я. И узнал я все это за последние пять минут.
– Дэвид, есть еще кое-что. И это важнее всего остального.
– Что же?
– Я люблю тебя. Правда люблю. Так сильно, как никогда никого не любила.
Он покачал головой, однако говорить ничего не стал.
Джулия отодвинулась от него и встала. Обвела взглядом пустошь вокруг них, где на ветру качался и шуршал вереск.
– Что? – Дэвид привстал, опираясь на локоть. – Здесь кто-то есть?
– Подожди, пожалуйста… Всего минутку.
Хакман не успел ответить – она вдруг быстро пошла куда-то, поднимаясь по склону крохотной лощины, где они лежали. Низкая кудрявая туча, оседлавшая на западе горизонт, внизу была сине-черной, а вверху клубилась белой мглой, расползаясь в стороны и затмевая собой солнечный свет. Джулия встала напротив, и Хакман, ослепленный ярким солнцем, невольно прищурил глаза.
Джулия застыла, подняла к лицу руки и опустила голову. Он подумал было, она плачет, но с чего бы? Плакать – совсем не в ее духе… Хотя нет, она просто стояла неподвижно, будто дожидаясь чего-то или медитируя. Затем подняла голову и посмотрела на юг, туда, где стоял на холме Мэйден-Касл.
Хакман вместе с ней затаил дыхание, остро чувствуя, как крепнут и рвутся связи внутри треугольника: Мэйден-Касл, Джулия и сам он. Что-то объединяло их троих и в то же время грозило разделить. Пока Джулия стояла на поросшем травой холме, темным силуэтом выделяясь на фоне грозового неба, Хакман пытался осмыслить их недавний разговор. И вдруг его осенило – а ведь их разговор такой же ненастоящий, как и все те странные события, которые случаются с ним порой с первого дня в Уэссексе.
Все эти слова Джулии – на самом деле они не были произнесены вслух, они существуют лишь в его памяти. Единственное, что реально, – это женский силуэт против яркого солнца. И ощущения в этот раз были в сто крат острее, чем когда-либо.
А все прочее – оно не существует, это лишь воспоминания, иллюзии, пустота…
О чем они говорили: о любви, о другом мужчине, о научном проекте?
Вроде бы да, и в то же время – нет. Сплошное противоречие. Реальность началась здесь и сейчас, в эту секунду, а все, что было до нее, – лишь фальшивка.
Джулия повернулась и побежала к нему, путаясь ногами в траве.
– Дэвид! – закричала она. – Дэвид, я здесь!
Он вскочил, потому что наконец увидел в ней то, что искал. Джулия бросилась ему на шею, прильнула всем телом.
– Дэвид… – лихорадочно шептала она, осыпая его лицо поцелуями. – Как же я тебя люблю!
Хакман смотрел ей в глаза, и все было как надо. Осязаемое, живое, настоящее.
Он чувствовал ее руками и сердцем. Ощущение иллюзорности пропало. Джулия здесь, она реальная, она рядом. Она вернулась.
Однако когда Хакман обнял ее в ответ, за ее спиной хмуро насупились стены Мэйден-Касла, призывая Джулию обратно.

Глава двадцать первая

Они торопились, потому что туча в одну минуту затянула вдруг солнце и вот-вот должна была начаться гроза. Ветер стих, воздух выжидающе сгустился липкой духотой.
Тропинка вилась вдоль берега, причем пляж, невзирая на грядущую бурю, до сих был забит туристами. Иностранцы не спешили обращать внимание на причуды английской погоды – ничего, уже через несколько минут разбегутся в поисках укрытия, проклиная внезапный ливень. Впрочем, позднее, расставшись с Дэвидом и свернув к крепости, Джулия взглянула на их упрямство иначе: наверное, туристы нарочно тянут до последнего, желая лишнюю минутку понежиться на песке, ведь в мире осталось так мало чистых пляжей. Именно поэтому Уэссекс – наверное, последний город в стране, не загаженный промышленными отходами, – так популярен.
О том, что было между ней и Дэвидом, она старалась не думать. Джулия сказала ему правду, и правда эта Хакману не понравилась. Глядя на туристов, она отчего-то грустила: вот бы и ей такую же легкую беззаботную жизнь, как у них.
Однако надо работать. Роскошь безделья себе позволить нельзя. В Мэйден-Касле очень много дел: мелких, рутинных, но важных.
(И вдруг словно видение: другое лето, другая жизнь. Дэвид на причале, Дэвид возле палатки, Дэвид в крепости выбирает скиммер, а Джулия лежит на пляже и любуется гонщиком. Пять дней назад… Или больше?)
Когда ее накрыло воспоминаниями, Джулия дошла до первого вала, но невольно остановилась. Казалось, то были не воспоминания, а сон, однако, в отличие от обычного сна, слишком четкий, слишком осознанный.
Странно: с одной стороны, Джулия знала, что уже несколько месяцев, на протяжении всего лета, с остальными участниками практически не вылезала из тоннелей под крепостью, готовя эксперимент. С другой стороны, ее мучили воспоминания об ином лете: с торговой палаткой на набережной, толпами туристов… и Грэгом.
Дэвид принял Грэга за ее любовника. Какая глупость: Грэг совершенно ей безразличен.
Очередное смутное воспоминание – Грэг в постели рядом с Джулией, на ней, внутри нее… Ярко полыхнула молния, Джулия резко обернулась, ожидая раската грома. Пока было тихо.
Она посмотрела на крепость. Туча выросла и нависла прямо над Мэйден-Каслом, сменив недавний угольно-черный цвет на желто-чернильный. На западе, откуда шла гроза, все заволокло серой дымкой; скоро дождь начнется и здесь.
Джулия побежала вверх по извилистой дорожке, отчего-то вдруг испугавшись надвигающейся бури.
Сперва она хотела укрыться в доме, где жили они с Полом; нет, слишком далеко, на другом краю селения. До ужаса боясь, что на открытом пространстве ее поразит молнией, Джулия свернула с тропинки и по склону ринулась ко входу в подземные тоннели. В дверях толпились люди из деревни, с опаской поглядывая на небо.
Гром все рокотал и рокотал; понемногу начинался дождь: тяжелые капли зашлепали по выжженному солнцем песку. Через пару секунд дождь обратился ливнем вперемешку со льдом. Градины больно застучали по плечам и шее, фонтаном разлетелись из-под ног бегущей Джулии. Волосы и платье в первую же минуту вымокли насквозь и прилипли к телу.
Наконец, задыхаясь от страха, она добежала до укрытия. Люди, стоявшие у входа, почему-то не расступились, словно ее и не заметили. Пришлось остановиться у дверей, прямо под проливным дождем. Снова полыхнула молния, и тут же, через секунду, громыхнул гром. Джулия принялась распихивать зевак локтями, торопясь укрыться от самого кошмарного на свете ливня.
Люди не обращали на нее внимания даже сейчас. Никого из них Джулия не знала, разве что видела порой издалека: то были фермеры или ремесленники из общинных мастерских. В эксперименте никто не участвовал.
Она яростно проталкивалась внутрь, а люди нехотя отступали в сторону и недовольно бурчали, но никто не обращался к ней напрямую, все просто обменивались возмущенными восклицаниями.
Наконец, прорвавшись сквозь людской заслон, Джулия очутилась в темном тоннеле с растрескавшимся бетонным потолком. Только сейчас она заметила в толпе Грэга. Он, похоже, тоже ее не узнал и из-под крепкого козырька безмятежно любовался бушующей стихией.
Небо вновь с диким грохотом разрезало белоснежной вспышкой молнии.
Джулия отвела взгляд и торопливо пошла по заваленному камнями проходу к лестнице. Брезгливо взялась двумя пальцами за подол мокрого платья, отлепила его от ног и стала спускаться. Лаборатории находились в пятнадцати метрах под землей, и еще на середине пролета завывания бури смолкли.
Джона Элиота, как и ожидалось, у себя не было, поэтому Джулия направилась в другой конец коридора, в конференц-зал. Это помещение, в отличие от остальных, отапливалось, поэтому всеобщим негласным решением именно здесь и расположился идейный центр проекта. В конференц-зале, в отличие от других комнат, постарались создать какой-никакой уют, притащив из деревни разномастные столы и стулья. На виду выложили самые красивые рукодельные безделушки, на полках вдоль стен поставили сотни книг.
Нынче в зале сидело человек пятнадцать, включая Джона Элиота и нескольких его помощников. Была там и Мэрилин; увидев Джулию, она тут же ей замахала. Мэрилин сидела в дальнем углу за большим столом, где явно велась очередная дискуссия.
Заметил Джулию и Элиот. Прервав спор, он подошел к ней.
– Где вы были? Мы вас уже заждались.
– Попала в грозу, – пояснила Джулия: Элиот, скорее всего, понятия не имел, что творится на улице. Ни он, ни его помощники никогда не выходили наружу.
– Вижу, – сказал Элиот, оглядывая ее мокрое платье. – Пойдете переоденетесь?
– Потом. Все равно там льет как из ведра. Здесь согреюсь.
– Есть одна книга, вам стоит ее прочитать. Сразу взглянете или сперва поучаствуете в нашем обсуждении?
– О чем речь? – спросила Джулия.
– Выбираем нового участника. Пока мнения разделились.
– И кто же кандидат?
– Его зовут Дон Мандр. Чиновник из комиссии. Отличный, говорят, управленец.
– Человек из комиссии? – хмуро переспросила Джулия. – Неожиданный шаг…
– Многие тоже так думают. А другие считают, что нам стоит рискнуть.
Джулия подумала о Дэвиде. Если многие участники и впрямь готовы взять в проект правительственного чиновника, значит, против Дэвида никто возражать не станет. Она слишком резко ему отказала, такая категоричность Дэвиду не понравилась. Но тогда у Джулии не было выхода. А теперь, если подумать…
Нет, никак, Пол наверняка будет против. Опять-таки, все упирается в Пола…
– А почему Мэйсона нет?
– Он в морге. Скоро вернется.
– Что он думает про Мандра?
– Пол за него.
– Значит, я тоже, – сказала Джулия.
– Вы его знаете?
– Видела иногда в Дорчестере. Не то чтобы мы знакомы, но он частенько мне улыбался, когда я торговала в палатке.
– Вот уж не думал, что вы, Джулия, так тщеславны…
– Ничего подобного. Просто интуитивно я ему доверяю. Это достаточно?
Элиот неопределенно кивнул. Джулия и другие участники не раз пытались объяснить ему, что порой на подсознательном уровне чувствуют некую связь друг с другом, но он лишь непонимающе отмахивался. Теперь смутное ощущение близости стало едва ли не главным критерием при отборе новых участников. Джулии это чувство было особенно знакомо, ведь то же самое она испытывала к Дэвиду.
– Хотите высказаться за Мандра? – спросил Элиот, оглянувшись на участников дискуссии, которые оживленно сыпали аргументами.
– Не вижу смысла. Все равно в конце концов проголосуют за него. Могу пока посидеть в сторонке. Где та книга, о которой вы говорили?
Джулия огляделась в поисках места поудобнее, а Элиот подошел к полкам взять книгу. В теплом зале мокрая одежда уже не так противно липла к коже. Джулия выбрала стул поближе к обогревателю, чтобы высохнуть побыстрее, откинула с лица волосы. Может, попросить у Мэрилин расческу?..
Она обернулась посмотреть, кто сегодня пришел. Увидела Рода, Нэйтана, Алисию и Кларка из общины: их она знала хорошо. Еще несколько человек видела на таких же встречах, однако имен не помнила. Все они жили в Дорчестере или его окрестностях. Один мужчина работал на ферме неподалеку от Серн-Аббаса, две женщины пришли из деревушек на южном берегу залива. Они были учеными, но ради эксперимента вели двойную жизнь. Джулия не представляла, как им это удается; хорошо, что она с самого начала жила в общине и ей не надо было ухищряться и постоянно бегать туда-сюда.
Вернулся Элиот, протянул открытую на нужной странице книгу:
– Вот, читайте отсюда.
Книга была очень старой, в ней описывалось геологическое строение Уэссекса до землетрясений прошлого века. Главная идея, по словам Элиота, заключалась в том, чтобы нынешний провал суши считать лишь временным явлением и в будущем восстановить прежний рельеф.
Джулия взяла книгу со смешанными чувствами: когда-то она училась на геолога и даже теперь, после стольких лет работы в другой сфере, без труда понимала полный сложных терминов язык. Однако ворошить прошлое ей ужасно не хотелось. Во время учебы Джулию больше интересовал нынешний облик региона, который по геологическим меркам сформировался едва ли не вчера. А теперь надо было изучать старые теории, давно забытые факты. Настоящее им ни к чему.
Тем не менее книга вскоре ее затянула, Джулия ушла в чтение с головой и даже чуть не пропустила момент, когда в зал вошел Пол Мэйсон.
При его появлении все разом встрепенулись – таким уж он был человеком. Возглавив проект, он давно заработал всеобщий почет и уважение. Мэйсон лично продумал каждую мелочь, каждую деталь, за много лет собрал по всей стране нужных людей. Он был идеалистом и, достигнув своей цели, теперь вдохновлял остальных.
Проходя по залу, он заметил Джулию и одарил ее одной из своих улыбок. Она невольно ответила, как всегда чувствуя прилив гордости. Ведь Джулия значила для Пола больше, чем кто-либо другой, – она была его женщиной.
Взгляд, который ей достался, безмолвно говорил о многом, говорил о том, что другим не понять. Одна лишь Джулия видела Пола настоящим, лишь ей он открывался, потому что они хорошо друг друга понимали…
Где-то глубоко в душе, словно зажженная спичкой в темном подвале, вдруг вспыхнуло смутное воспоминание, вызывая жуткий страх.
Пока Пол здоровался с остальными, Джулия, опустив глаза, боролась со своим призрачным Я, которое рвалось на свободу. Она думала о Дэвиде, думала об их любви, она думала о себе.
Однако ее все равно трясло от ужаса.

Глава двадцать вторая

Сильная гроза принесла похолодание, и в следующие шесть дней в Дорчестере было сыро и ветрено. Хакман злился все сильнее: с того дня на пустоши они с Джулией больше не виделись. Он пытался расспросить о ней других торговцев из палатки, но ничего толком не выяснил. Ни мужчина, ни женщина о судьбе Джулии не знали и вообще очень удивились его интересу.
Работа по-прежнему буксовала: Мандр не пускал его в архивы, и на четвертый день Хакман, сорвавшись, отправился в Чилд-Окфорд. Впрочем, и тут потерпел фиаско: прилив в непогоду был совсем низким, к тому же волну пришлось делить с бестолковыми новичками. С трудом лавируя между неопытными гонщиками, Хакман упустил гребень.
Раздражение и осознание собственной ничтожности: вот те чувства, которые владели им в эти дни, и Хакман прекрасно знал, в чем их причина. До чего жестокая ирония: не успела Джулия – живая, настоящая – к нему вернуться, как тут же исчезла. И что бы она ни говорила, Хакман знал: она ушла к другому.
Поэтому он маялся от неведения и бесился от ревности – вполне естественная реакция.
На шестой день Хакман снова заговорил про архивы, и Мандр в который раз ответил, что его заявка «на рассмотрении» у комиссара Боровитина. Хакман, вконец рассвирепев, покинул кабинет и, за неимением лучшего занятия, стал бродить по набережной, со смесью скуки и зависти поглядывая на отдыхающих. Он прошел вдоль всей гавани, мимо магазина спортивного инвентаря, мимо торговых палаток, баров, по дороге к пляжам. На полпути к нему подошли двое торговцев из тех, что навязывают туристам свое барахло. Сперва Хакман не обратил на них внимания, потом заметил, что одеты они в такие же грубые наряды, которые носят в общине.
– Взгляните на себя в зеркало, сэр, – предложил один и поднес к его лицу круглую стекляшку в раме.
Хакман краем глаза заметил, как колыхнулось в стекле его отражение, но, растолкав нахальных торгашей, прошел мимо. Очередная дешевая безделушка. Уже в который раз ему пытаются продать эту чепуху.
На пляже, даже невзирая на непогоду, было людно. Туристы лежали на песке, подставив голые телеса затянутому облаками небу, наслаждаясь, видимо, самой возможностью продемонстрировать себя во всей красе, к тому же без риска обгореть. Здесь Хакман ненадолго задержался, разглядывая отдыхающих. Люди вели себя как всегда разнузданно – словно вместе с одеждой сбрасывали и нормы морали.
А за пляжем возвышался хмурый Мэйден-Касл, невольно воплотив в себе все, что так бесило Хакмана.
Хотя Джулия сейчас там, ревность и гордость не позволяли Хакману отправиться на ее поиски.
Стоя на дорожке, ведущей к пляжу, он снова испытал ту же тягу, которая изначально влекла его к крепости. Мэйден-Касл олицетворял постоянство времени, необъяснимую связь настоящего с прошлым. Он словно бы рос оттуда – из минувших веков.
Крепость стояла на холме, когда Дорчестер отстраивался после землетрясений. Она стояла, когда содрогались скалы, а море подступало все ближе, заливая долины. Она стояла, когда народы и расы спорили и дрались из-за денег и территорий, из-за урожая, нефти и металла, из-за идеологий, политики и гонки вооружений. Она стояла, когда первый паровоз по блестящим новеньким рельсам помчался на юг к Уэймуту, когда короли воевали с парламентом, а феодалы и сеньоры собирали личные армии, чтобы оттяпать кусок чужой земли. Эпохи копились в Мэйден-Касле как слои осадочной породы.
Крепость влекла Хакмана, потому что именно она занимала в Уэссексе центральное место.
Он приехал сюда не ради Джулии, хоть ему и посчастливилось ее встретить, не ради бландфортской волны, которая стала лишь приятным бонусом. Он приехал ради крепости: древней, незыблемой, постоянной.
Взглянув последний раз на зеленые холмы, Хакман повернулся и пошел обратно в Дорчестер.
Не успел он вернуться в кабинет, как через считаные минуты зазвенел телефон.
– Мистер Хакман? Это Кро из отдела информации. Хочу сообщить, что вам оформили допуск в архивы.
– Я думал, за это отвечает Мандр…
– Мандр на несколько дней взял отпуск. Однако прежде чем он ушел, я счел своим долгом убедиться, что ваши документы оформлены как надо. Хотите сегодня заглянуть в архив?
– Да, разумеется! Уже иду.
Хакман заскочил в кабинет к Кро и вместе с лысоватым коротышкой направился к лифту.
Архив размещался в подвале: огромном хранилище с огнеупорными стенами, сплошь забитом металлическими стойками, на которых громоздились коробки с бумагами, книгами и брошюрами, а также перевязанные лентой папки – записи о рождении и смерти, судебные протоколы, письменные распоряжения из Вестминстера и региональных комиссий, уставы, газеты, агитационные плакаты, материалы следственного комитета… Пыльные реликвии служения государству, столь дорогие сердцу и уму педантичного бюрократа, который в жизни не позволит себе выбросить хоть одну бумажку.
– Вас придется запереть, – сказал Кро.
– Понимаю. Спуститесь за мной в пять, если не позвоню раньше. А завтра я, наверное, приду с самого утра и просижу здесь весь день.
– Курить нельзя. – Кро указал на выцветший знак над дверью.
– Я и не собирался.
– На всякий случай отдайте мне сигареты.
Хакман смерил чиновника гневным взглядом. Даже не общаясь с этим типом, он уже знал, что тот собой представляет. Формально Кро находился на более низкой ступени иерархии, потому что у Хакмана имелась ученая степень, но архивы были вотчиной коротышки. Чтобы не устраивать сцены, Хакман молча вытащил сигареты из кармана, хоть и не удержался от недовольной гримасы, потому что почувствовал себя школьником, застуканным возле спортзала с окурком во рту.
– Да, наверное, лучше избежать соблазна, – усмехнулся он.
– Я их приберегу.
Кро положил сигареты на тумбу в коридоре. Потом запер дверь, кивнул Хакману в зарешеченное окно и ушел. Хакман уставился сквозь стекло на сигареты. Если бы Кро унес пачку с собой, Дэвид забыл бы о них в ту же минуту. Теперь же невыносимо захотелось курить…
Он отвернулся: пора заняться работой.
Хакман толком не разобрался в запутанной номенклатуре дел, поэтому довольно смутно представлял, что и где тут может лежать. Он медленно пошел по проходу, разглядывая коробки и папки. Свежие легко было отличить от старых – этикетки еще не запылились и не пожелтели от времени. Пытаясь разобрать надписи на корешках ближайших папок, он провел по ним пальцами. Воздух в хранилище был сухим и затхлым; от каждого шага поднималось облако пыли, от которой нещадно свербило в носу.
Где-то с полчаса Хакман неуверенно перебирал папки, не зная, с чего начать и что, собственно, ищет. Горы бумаг навевали тоску. Их, казалось, свалили одной кучей безо всякого порядка: протоколы суда за минувший год могли лежать рядом с записями о браках двадцатитрехлетней давности.
Хакман вернулся к номенклатуре и выбрал наугад несколько записей, пытаясь увидеть в них систему. Спустя пару неудачных попыток он наконец нашел то, что искал: «Жилищный комитет, протоколы собраний, 2117–2119». Вообще протоколы двадцатилетней давности его интересовали мало, зато он хоть немного понял, по какому принципу тут все отсортировано.
Получив подсказку, Хакман уселся за ближайший стол и разложил перед собой номенклатуру дел. Определил перечень документов, которые хотел бы изучить, достал записную книжку и сверился с ней. За четверть часа составил список из сорока разделов, где могли бы храниться интересующие его записи, затем отправился их искать. Нашел далеко не все, но вскоре на столе лежал земельный реестр за двадцать первый век, газетные подшивки, ежегодники комиссии за последние три десятилетия, протоколы партийных конференций и съездов, справочники по истории двадцатого века, пара путеводителей по Мэйден-Каслу и копии всяческих приказов из Вестминстера и министерства природных ресурсов за два года.
Там-то, в приказе министерства, он и обнаружил первое упоминание о Мэйден-Касле.
Региональное лондонское бюро подняло вопрос об энергоснабжении нужд общины. В ответе, который пестрел сложными техническими терминами, было указано, что крепость к электросетям подключена, но энергии потребляет очень мало и мощных электроприборов в общине не имеется.
Чуть позже в той же папке Хакман нашел еще пару интересных бумаг: очередной запрос, на сей раз о ликвидационной стоимости научного оборудования, и ответ – письмо (подписанное, к слову, неким Д. Мандром), к которому прилагался любопытный циркуляр: партийное распоряжение, касающееся деятельности различных ремесленных кооперативов; чиновникам рекомендовалось по возможности не вмешиваться в их работу. Письмо Мандра сообщало, что некое устройство под названием «Ридпат» давно находится в нерабочем состоянии, поэтому вопрос о его возможной стоимости неактуален.
В земельном реестре за прошлый век Хакман обнаружил выдержки из дела, согласно которому территорию Мэйден-Касла графство Корнуолл официально передало в ведомство советского министерства сельского хозяйства еще в 2021 году. Тогда подобных сделок было совершено немало: вся земля, формально не подчинявшаяся советской власти, рано или поздно сосредоточилась в руках Вестминстера.
Потом долгое время не попадалось ничего интересного, разве что в кое-каких документах мелькало название крепости, но то были обычные партийные бумаги: результаты переписи населения, данные аэросъемки, сводки департамента образования, отчеты санитарных инспекторов…
Подшивки он приберег напоследок, не надеясь увидеть в них что-то полезное. Однако уэссекцы, оказывается, уже в первые годы существования комиссии бережно собирали любые вырезки из газет. Например, обсуждение дорожно-строительного проекта (почти сразу же заброшенного) и план реконструкции Дорчестера после землетрясения, согласно которому из нового города изначально задумывали сделать туристический центр.
В кармашке на заднике подшивки Хакман нащупал еще несколько вырезок. Он вытащил их и бережно развернул: бумага пожелтела от возраста и ссохлась.
У первой же заметки бросался в глаза крупный заголовок, набранный старинным шрифтом: «ПУТЕШЕСТВИЯ В БУДУЩЕЕ – РЕАЛЬНОСТЬ!» Дальше короткими фразами рассказывалось о некоем «электронном исследовательском центре», участники которого «шагнули в будущее» и «сумели пообщаться с нашими потомками», «дабы решить самые злободневные проблемы нынешнего дня».
Таких статей было несколько. Адресовались они, видимо, полуграмотной аудитории, которая обожает подобные темы: путешествия во времени, изучение будущего и все такое. Судя по датам, они были написаны в период с тысяча девятьсот восемьдесят третьего года до лета тысяча девятьсот восемьдесят пятого. Несколько раз упоминался Мэйден-Касл («окутанный тайной») и некий Карл Ридпат (именуемый также «светило науки», «изобретатель» или «гений»).
Хакман перечитал заметки в хронологическом порядке, пытаясь разобраться, что в них правда, а что приврали ради красного словца.
Кажется, он нашел что искал. В какой-то момент – судя по всему, в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году – фонд научных исследований сконструировал аппарат, с помощью которого можно было изучать будущее. Не то чтобы это и впрямь было путешествие во времени, как утверждали газеты, скорее контролируемая экстраполяция, которая получала визуальное воплощение благодаря проектору доктора Ридпата. А размещался проектор в специальной лаборатории, выстроенной под Мэйден-Каслом!
Видимо, это и есть тот самый прибор, о котором шла речь в документах комиссии.
Ужасно заинтригованный, Хакман вновь принялся перебирать заметки. В одной из них упоминалось, что «путешественники во времени» должны отправиться на сто пятьдесят лет вперед, начиная с указанной даты.
Иными словами, попасть в две тысячи сто тридцать пятый… который был всего два года назад!
Хакман невольно задумался, что полезного нашли для себя участники, если эксперимент и впрямь завершился успехом?
Несколько минут он смотрел на старые вырезки – сами по себе отголоски давнего прошлого, когда наука и техника не стояли на месте, а человек оптимистично глядел в будущее. Совсем как Мэйден-Касл, выстроенный для защиты от врага и простоявший с тех пор немало столетий, так и эти слова – сумбурные, пафосные, написанные в спешке – пережили своих авторов. Хакман положил заметки обратно в карманчик папки. Однако там что-то мешалось, и он, снова вытащив их, заглянул внутрь. Оказывается, в самый угол завалилась еще одна смятая вырезка.
Хакман подцепил ее кончиками пальцев, бережно вытянул, положил на стол и разгладил ладонью. Она оказалась написана уже совсем другим языком. Судя по колонтитулу, заметка была из «Таймс» за четвертое августа тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Заголовок гласил: «Мэйден-Касл – не более чем дорогостоящий сон?» Хакман быстро пробежал текст глазами.

Сегодня неподалеку от Дорчестера группа ученых – экономистов, социологов и физиков – объединят подсознания в попытке увидеть будущее Великобритании и всего мира. Из компетентного источника стало известно, что некоторые представители парламента сомневаются в успешности проекта, считают расходы необоснованными и вообще называют эксперимент не более чем «попыткой выспаться» для лучших умов Британии. «Не разумнее ли эти средства потратить на более перспективные социальные исследования?» – спрашивают критики. Речь о тех самых проектах, от которых ученые отказались ради сомнительного эксперимента с будущим. 
Необходимо, однако, отметить, что хотя Уэссекский фонд частично финансируется правительством, большая доля средств на исследования получена от частных лиц. 

Далее следовал длинный абзац, где скрупулезно перечислялись все источники финансирования. Хакман быстро пробежал его глазами, а дальше вновь стал читать внимательнее.

Многие уже наслышаны о грядущем «путешествии во времени», хотя сами организаторы проекта подобную трактовку своей идеи отрицают. 
Вчера на пресс-конференции в Дорчестере доктор Нэйтан Уильямс из Килского университета заявил: «Все мы представляем мир будущего, и благодаря проектору Ридпата он станет немного для нас ближе. Тела участников будут лежать внутри проектора и никуда из него не денутся. И даже разум, который, как представляется, попадет в проецируемый мир, фактически останется в рамках программы, смоделированной нашим оборудованием». 
От имени попечителей Уэссекского фонда выступил мистер Томас Бенедикт, который также погрузится в контролируемый сон. Он подчеркнул: «То, что мы узнаем о мире две тысячи сто тридцать пятого года, с лихвой окупит каждый пенни, инвестированный в проект». 
В эксперименте принимают участие тридцать девять ученых самых разных областей знания. Среди них – университетские профессора, взявшие бессрочный отпуск, чтобы внести свою лепту в проект Ридпата, и специалисты-практики, которые отказались от блестящей карьеры в промышленном секторе, рассчитывая, что в Уэссекском проекте их таланты пригодятся больше. 
Доктор Карл Ридпат, разработавший на базе Лондонского университета систему ментальной визуализации и само проекционное оборудование, во вчерашней пресс-конференции принять участие не смог. Однако он связался с журналистами из клиники в западном Лондоне, где проходит реабилитацию после недавнего оперативного вмешательства, и заявил: «Это – больше, чем сон, это исполнение всех наших желаний». 

Под статьей находилось восемь крошечных фотографий. Сквозь века на Хакмана с пожелтевшей бумаги глядели лица участников. Первым был сам Ридпат – тощий и улыбчивый старик, затем доктор Уильямс – мужчина средних лет, лысоватый, в очках и с квадратной челюстью.
Однако Хакман глядел не на них, а на две фотографии в самом низу двойного ряда.
На первом снимке был изображен он сам. Подпись гласила: «Мистер Дэвид Хакман, сорок один год, преподаватель социальной истории, Лондонская школа экономики ».
На втором – темноволосая женщина. «Мисс Джулия Стреттон, двадцать семь лет, геолог (Даремский университет). Самая юная из участников ».
Сперва Хакман не поверил глазам. Зажмурился и отвернулся, словно это могло что-то изменить. Потом снова посмотрел на фотографии и перечитал статью. Сердце заколотилось быстрее: надпочечники со страху плеснули в кровь адреналина. На последней фотографии, несомненно, была Джулия. На той, что подписана его именем, – он сам.
Хакмана будто пронзило током; нейронные синапсы в мозгу замкнуло; реальность размылась.
Он выдохнул, пытаясь успокоиться, пытаясь понять…
Если верить газете, сто пятьдесят лет назад – точнее, сто пятьдесят два года назад – к научному проекту присоединился человек по имени Дэвид Хакман. По задумке участников, они должны были попасть в две тысяча сто тридцать пятый. (Каким образом? Как они сумели его представить?!)
Еще в эксперименте участвовала Джулия – или другая женщина с ее именем и очень похожая на нее внешне.
При этом он – настоящий Дэвид Хакман – живет в две тысячи сто тридцать седьмом. Джулия тоже.
Он родился в две тысячи девяносто четвертом (ему сорок три, как и его альтер-эго)… родился в две тысячи девяносто четвертом, окончил среднюю школу в городе Брэкнелл, потом колледж в Лондоне, получил ученую степень, женился… Вот она – реальная жизнь!
Города, события, люди… они здесь, рядом, настоящие. Хакман – часть этого мира, не самого приятного, не всегда безопасного, но реального.
Неужели и впрямь ученые двадцатого века могли вообразить себе ТАКОЕ?
Хакман недоверчиво покачал головой. Нельзя, невозможно до мелочей просчитать все нюансы социального мироустройства.
Тысяча девятьсот восемьдесят пятый: накануне распада Великобритании, последние годы доживающей свое монархии, незадолго до коллективизации промышленности и сельского хозяйства, до вхождения в состав Восточного блока. Никто, никто в те годы не мог этого предвидеть!
По меркам социологии экстраполяция – полная противоположность истории. Этот метод подразумевает способность делать выводы о будущем на основе нынешних актуальных тенденций. Хакман не сомневался, что те ученые обладали весьма незаурядными умственными способностями, но сам он, например, никогда в жизни не взялся бы прогнозировать развитие мира, потому что неизбежно допустил бы уйму ошибок. В конце концов, историю двух последних веков со всеми ее перипетиями он знал едва ли не лучше собственной биографии.
История – это печать, которую настоящее ставит на прошлое, и создать ее наперед невозможно!
И все же, кто он такой – этот другой Дэвид Хакман?..
Он снова изучающе уставился на газетную фотографию, потом вытащил из кармана удостоверение личности. Положил его рядом с газетой, все еще не веря глазам.
На иллюстрации он выглядел каким-то неживым, видно, фото сделали в студии, и там он казался старше, чем в удостоверении. Лицо со временем округлилось, волосы отросли, осанка стала строже.
И все же на обеих фотографиях, несомненно, был изображен один человек.
И Джулия Стреттон на древнем портрете тоже узнавалась с первого взгляда.
Хакман вскочил, задыхаясь, попятился от стола, уперся спиной в ближайшую стойку. Снова подошел к столу и сел, неуклюже запнувшись о ножку. Руки тряслись, рубашка прилипла к спине.
Несколько минут он сидел неподвижно, обеими руками вцепившись в край стола.
Затем снова посмотрел на заметку и перечитал слова доктора Уильямса: «И даже разум, который, как представляется, попадет в проецируемый мир, фактически останется в рамках программы, смоделированной нашим оборудованием ».
Наверное, вот она – разгадка: произошел какой-то сбой, что-то пошло не так. Журналисты из желтой прессы в итоге оказались правы: Хакман и впрямь попал в будущее!
Это единственный возможный вариант, который объясняет всю нелепицу, и…
Обнадеживающая мысль задержалась на секунду – и тут же скользнула прочь.
Это невозможно: он не помнит двадцатого века, не помнит ничего, что было до его нынешней жизни. Зато отчетливо помнит последние сорок три года… ну ладно, тридцать восемь. И все. Только свою обычную жизнь.
Хакман снова посмотрел на цитату Уильямса: «И даже разум, который, как представляется… »
Представляется, только представляется – вот что здесь главное!
Значит, все, что Хакман видит, чувствует, ест, читает, помнит… не более чем иллюзия?
Он опять вскочил и принялся в панике расхаживать по проходу.
Все вокруг – реально. Он мог это потрогать, учуять носом. Воздух в хранилище вонял затхлостью, из-за духоты на лбу выступал пот, при каждом шаге поднималось облако пыли. Мир, что его окружает, – настоящий, реальнее некуда.
Получается, что ментальная реальность, существующая лишь в воображении, более правдоподобна, нежели физические ощущения?.. Неужели сам факт того, что он может это потрогать, не означает реальность предмета? Неужели разум до мельчайших деталей способен воспроизвести тактильные ощущения? И эту пыль, духоту и затхлость он просто-напросто… вообразил?
Хакман замер посреди прохода и зажмурил глаза. Пусть хранилище исчезнет… пусть оно пропадет.
Он затаил дыхание, однако поднятая пыль забилась в нос, и пришлось оглушительно чихнуть… а хранилище никуда не делось.
Вытирая глаза и нос, Хакман вернулся за стол.
Было в статье что-то еще… Нечто такое, что заставило напрячь память.
Он вновь пробежал глазами текст на мятой бумаге, но ничего странного не заметил. Потом посмотрел на дату, отпечатанную в верхней части листа. Четвертое августа тысяча девятьсот восемьдесят пятого года.
Неопровержимое, бесспорное доказательство, словно забивающее последний гвоздь.
В газете говорилось, что проект начнется «сегодня»… значит, в тот же день. В таком случае будущее начинало свой отсчет с четвертого августа две тысячи сто тридцать пятого года.
Где же Хакман был в то время? Чем занимался? Если в общих чертах, то жил в Лондоне, работал в бюро английской культуры… Это еще ничего не доказывает: проект не обязательно начался день в день, сроки могли сдвинуться раньше или позже указанной даты. Однако что-то все равно не давало покоя…
Чем же так важен август две тысячи сто тридцать пятого?
И тут Хакман вспомнил: именно тогда он подал заявление на перевод в Дорчестер. Седьмого августа у него был день рождения; тем самым он решил сделать себе подарок. Казалось бы, исполнял давнюю мечту, но на самом деле Хакман знал, что решение принял впопыхах. Эта идея не давала ему спать три дня – отчего-то он вдруг решил, что именно в Уэссексе его место и нигде больше не будет покоя.
Три дня! То есть с четвертого августа!
Его непонятное, бестолковое желание во что бы то ни стало побывать в Мэйден-Касле пробудилось именно в день начала эксперимента.
Ужасное открытие.
Хакман прекрасно помнил все, что было с ним до того дня. Он знал, кто он и чем занимается. Он прекрасно помнил учебу, карьеру, свадьбу…
Однако воспоминания были схематичны. Словно черновой план автобиографии.
Это было – и этого не было. Совсем как Джулия, которая казалась ненастоящей; так и вся его жизнь до четвертого августа две тысячи сто тридцать пятого была выдумана.
А газетная фотография, лежавшая перед ним на столе, объясняла, кто он такой и откуда на самом деле взялся.
Через полтора часа дверь в хранилище распахнулась: пришел Кро.
Хакман даже не повернул к нему головы. Взял вырезку, спрятал в карман и вышел вслед в коридор. Чиновник отправился наверх, а Хакман свернул к выходу. Городские здания казались зыбкими, призрачными, туманными.
Он подошел к морю. Поднявшийся ветер с дождем пригнал дым с нефтеперерабатывающего завода, и тот, густой и темный, лился на город. Людей было мало, деревья на набережной жалобно поникли.
Начинался отлив, и на мгновение Хакману почудилось, что в морском дне возникло гигантское отверстие, сквозь которое утекает вода, оставляя за собой голый безжизненный берег, усеянный грязными останками двадцатого века.

Глава двадцать третья

Представив Мандра присутствующим, Пол Мэйсон повел его взглянуть на проектор Ридпата. Мандр, ошеломленный не только тем, как легко приняли его остальные, но и тем, как стремительно сам он нашел со всеми общий язык, направился за молодым директором сквозь тоннель в длинный зал с низким потолком, тускло освещенный двумя лампочками.
– Мы, Дон, зовем его моргом, – сказал Мэйсон и повернул тумблер, включая другие лампы.
От такой фамильярности Мандра невольно передернуло: за двадцать пять лет на государственной службе он привык слышать обращение не иначе как по фамилии.
Лампы висели гроздьями по несколько штук в противоположных концах зала. В их свете был виден длинный ряд каких-то громоздких ящиков вдоль стены. Мэйсона, как и прочих, больше увлекала техническая сторона проекта, позволявшего заглянуть в будущее, а вот Мандру стало интересно, нет ли у этого процесса каких-то психологических последствий. За долгие годы службы чиновником он, правда, позабыл почти все, чему учился в университете, в памяти остались лишь базовые представления о поведении человека (и эти знания он не брезговал использовать в межведомственных войнах), да немного психологической терминологии, самой простой и, наверное, давным-давно уже устаревшей…
Работать в комиссию он пошел по наивной вере, что в столь деликатном деле, как управление государством, пригодятся дипломированные психологи. Увы, то ли в Вестминстерском управлении, куда он попал по распределению, были свои порядки, то ли такова оказалась политика всей партии – что в Англии, что в России, – однако благие намерения Мандра понемногу разбились о крепкую стену идеологии. Теперь, двадцать семь лет спустя, он надежно обосновался на своем месте, из молодого амбициозного психолога превратившись в солидного чиновника средних лет.
Пол Мэйсон подошел к ближайшему ящику и потянул за ручку. После секундной заминки ящик выскользнул легко, будто его много лет никто не трогал и подшипники ничуть не износились.
– Прибор сейчас не подключен, – пояснил Мэйсон. – Можете попробовать, если хотите.
– В смысле, улечься в этот морозильник?
– Уверяю, там вполне комфортная температура.
Мэйсон сам усмехнулся собственной шутке, а Мандр вновь подумал, до чего приятный молодой человек – Мэйсон понравился ему с первой же встречи. Он всем нравился, очаровывая людей своей внешностью, манерами и поведением.
– Пока вас не подключат, ничего не произойдет. – Мэйсон в подтверждение слов указал на ярко-блестящие металлические иглы нейронных контактов.
– Если я туда лягу, что со мной будет?
– В данный момент ничего. У вас же нет клаустрофобии?
– Ни в коем случае!
Мандр замотал головой: пусть видят, что у него нет противопоказаний для участия в проекте. Он понятия не имел, что творится в этих стенах, пока тот человек – Нэйтан Уильямс, кажется? – не пришел к нему в кабинет. Теперь же некий внутренний голос не унимался, требуя немедленно стать одним из них.
– Как видите, внутри ящика довольно тесно. Хотя человек все время будет без сознания, некоторых это пугает, – предупредил Мэйсон.
– Давайте проверим, – отважно заявил Мандр, услышав в голосе директора тень сомнения. Ему хотелось во что бы то ни стало произвести хорошее впечатление.
Разве что возраст скажется: при знакомстве кто-то спросил, сколько ему лет, и хотя ответ восприняли спокойно, возникло подозрение, что некоторые сочли его слишком старым.
Приходилось компенсировать года неисчерпаемым энтузиазмом и искренним интересом к происходящему.
Мэйсон помог забраться в ящик и показал, как удобнее лечь на распорки. Иголки уткнулись в спину и шею, покалывая даже сквозь одежду.
– Будет некомфортно, – предупредил Мэйсон. – Если вдруг начнется клаустрофобия, не паникуйте. Я почти сразу вас вытащу. Ну что, готовы?
– Да.
– Воздуха внутри маловато. Вентиляторы пока не работают. И будет очень темно.
Мэйсон навалился всем телом на ящик, и тот скользнул внутрь. Мягко стукнулся о пружинные зажимы, и Мандра окутало тьмой. Он поднял было голову, пытаясь оглядеться, и стукнулся лбом обо что-то твердое, гладкое и холодное. Хотел ощупать это руками, но те уперлись в металлические стенки ящика – по бокам оставался зазор разве что в пару сантиметров. В ящике было холодно, воздуха и впрямь не хватало. Мандр не лгал насчет клаустрофобии, однако уже через пару секунд в голову пришла нехорошая мысль: теперь он всецело во власти Мэйсона, и если тот его не вытащит, самому отсюда не вылезти.
К счастью, он и испугаться толком не успел, как ящик заскользил обратно. В ногах появилась полоска тусклого света. Мандр огляделся, увидал какую-то проволочную решетку: тонкие металлические трубки во всю длину тесной кабинки, немного запачканные серой краской.
Он посмотрел вверх и на мгновение увидел собственное лицо… но тут ящик выскочил наружу, и перед ним возник Пол Мэйсон. Мандр почувствовал себя донельзя глупо: лежит тут распростертый, как труп в ожидании вскрытия. Неспроста это место получило такое странное название.
– Ну? Как впечатления?
С помощью Мэйсона Мандр вылез из ящика. Едва ноги коснулись земли, как перед глазами на миг все расплылось. Он с силой тряхнул головой и прижал руки к холодному металлу.
– Весьма необычные…
– Так вы с нами?
– Разумеется.
Голова закружилась вовсе не из-за приступа клаустрофобии. Просто отражение в том круглом зеркале было очень странным…
Мэйсон задвинул ящик на место, и длинная вереница серых шкафов вновь стала цельной. Этот агрегат прекрасно сохранился, хотя простоял в подземельях под крепостью полтора века как наследие давно минувшей эпохи.
Они прошли вдоль всего проектора. Мэйсон порой протягивал руку и бережно гладил металлические ручки ящиков.
– Сколько их всего? – спросил Мандр.
– Тридцать девять. Это наиболее подходящее количество участников, чтобы проект был стабильным.
– Всех уже собрали?
– Пока только тридцать шесть. С вами и со мной будет тридцать восемь.
Мандр хотел было отпустить банальный комментарий: мол, остался всего один, но вдруг сообразил, с какой именно интонацией Мэйсон подчеркнул, что участников тридцать шесть. Мандр в их число еще не входит.
Он раздумывал над этим, пока они шли до дальнего конца зала. Когда повернули обратно, спросил:
– Скажите мне, Пол… Разве вас не смущает, что я работаю в комиссии? Там, в конференц-зале, некоторые говорили, что…
– Не важно. Я за вас.
– Вы один принимаете решение?
– Было голосование. Если интересно, вы приняты. Или вас что-то не устраивает?
– Нет-нет, вовсе нет!
– И все же, что вас смущает? – спросил Мэйсон.
Мандр с подозрением присмотрелся к нему, но тот выглядел настолько искренним, что его дружелюбие просто-напросто обезоруживало.
– Не совсем легальный характер проекта, – признался он. – Я, как никто другой, знаю политику партии насчет подобных исследований. Мне достаточно вернуться в город, переслать по телеграфу в Вестминстер список имен – и уже через пару часов всех вас арестуют.
– Вы же такой глупости не сделаете, Дон?
Скажи это кто другой, Мандр счел бы его слова угрозой, но в устах Мэйсона они прозвучали как вполне обыденный вопрос. И Мандр мог с легкостью на него ответить.
– Нет, не сделаю. Просто мне стало интересно: вы вообще о такой вероятности думали?
– Думали и даже обсуждали.
– И?..
– Я ведь уже сказал. Вы приняты, без каких-либо оговорок.
Он вышли из морга, Мэйсон выключил светильники, оставив только две лампочки, и они зашагали обратно к конференц-залу.
Мандр думал про себя: «Они приняли меня так же легко, как я принял их ».
Теперь, когда он окончательно порвал со своей прошлой жизнью в комиссии, это решение казалось абсолютно правильным. Здешние обитатели близки ему по духу. Даже те, кого он видел впервые, – кто, по их словам, прибыл с других концов страны, – вели себя так открыто и дружелюбно, будто они проработали бок о бок целую вечность. Остальных он не раз встречал в Дорчестере, хотя и не знал по имени. Например, ту женщину из торговой палатки – он впервые заговорил с ней сегодня. Как ни странно, Джулия Стреттон сразу встала на его сторону и даже защищала Мандра от нападок, когда его принялись расспрашивать о работе в комиссии.
Если не считать мелких разногласий по незначительным вопросам, в их коллективе царило поразительное единство. Это приводило его в восторг не меньше, чем возможности, которые сулил сам эксперимент. За долгую партийную карьеру Мандр научился закрывать глаза на некоторые огрехи политики, а вот в молодости частенько критиковал те средства, с помощью которых достигались поставленные цели. Недовольство так никуда и не делось, просто с возрастом он понял, что одно из худших последствий советской власти – это застой английской культуры и общества. Нынче в стране назревала культурная революция, по масштабам ничуть не меньше той политической, которая случилась в конце позапрошлого века. Тогда проблемы, хоть и радикальными мерами, удалось решить, но идеальным общество так и не стало. Если заглянуть в будущее, можно понять, каким курсом стране лучше двигаться дальше.
– Дон, нам нужен еще один участник. Может, у вас есть кто на примете?
– Почему бы вам не выбрать по своей обычной методике?
– Я потому и спрашиваю. Обычно мы рассматриваем кандидата, предложенного кем-то из наших.
Мандр покачал головой:
– Вряд ли я знаю кого подходящего…
Они дошли до конца тоннеля и на углу остановились. Пахнуло влажностью, по ногам прошелся сквозняк. Дверь в конференц-зал была открыта, оттуда слышались голоса.
– Понимаете, я хотел бы приступить к работе как можно скорее. Лучше бы даже сегодня.
– Так рано? – поразился Мандр. – Неужели вы возьмете первого встречного, лишь потому что я его предложил?
– Решаем мы все вместе. Просто назовите пару имен. Мы поймем, когда услышим нужное.
– Позвольте узнать, как именно?
– Точно так же, как мы выбрали ваше имя, когда оно прозвучало.
– Я правда мало кого знаю в Дорчестере, – пожал плечами Мандр.
Его замкнутость и нелюдимость, которые прежде позволяли стерпеть тяготы государственной службы, теперь мешали. Заходя с Полом Мэйсоном в конференц-зал, Мандр стал вспоминать всех своих знакомых и тут же отметать их кандидатуры.
В зале велась оживленная дискуссия: участники обсуждали устройство будущего мира, спорили и в конце концов приходили к согласию. Мандр и Пол Мэйсон нашли два свободных стула, вступили в диалог… Мандр невольно заметил, как сразу же изменился ход разговора. Все теперь глядели не друг на друга, а в одну сторону – на Пола, именно он задавал ход общей беседе. Здесь, в компании остальных участников, Пол был явным лидером. Все его уважали: стоило Мэйсону вставить хоть слово, как остальные замолкали, давая ему высказаться; любое его предложение тут же одобрялось. И все же Пол своей властью не злоупотреблял, он с охотой выслушивал чужие идеи и был готов согласиться с каждым. В общем, дискуссией он управлял толково и не без юмора, так что Мандр и сам все сильнее попадал под его обаяние.
Лишь один человек, казалось, не разделяет общего восторга – та самая женщина из торговой палатки, Джулия. Вышло так, что она сидела напротив Мандра и, высказываясь, отчего-то глядела не на Пола, а на него. Она как будто нарочно шла наперекор всем, и Мандр сначала не понял, с чего бы. Сперва подумал, что у нее с Полом какой-то давний конфликт. Потом заметил, каким взглядом она одарила Мэйсона, когда тот о чем-то ее спросил, и предположил, что их отношения выходят за рамки рабочих.
Это тоже стоило учесть.
Когда Мандр и сам выдвинул какое-то предложение, именно Джулия первой его поддержала. Было приятно, хотя и непонятно, чем вызван такой энтузиазм. Через несколько минут, чтобы проверить, он снова высказался – и опять Джулия тут же встала на его сторону.
Вскоре объявили перерыв на кофе, и Мандр невольно стал свидетелем одной сцены: Пол отвел Джулию в сторонку и что-то ей высказал. Она улыбнулась и вроде бы согласно кивнула, но при этом сжала кулаки так, что побелели пальцы.
За время перерыва Мандр постарался поговорить с разными участниками, чтобы узнать их поближе.
Более всего его заинтересовал один мужчина – бывший химик-исследователь из Йоркского университета, который нынче под видом рыбака жил в деревушке близ Бродмейна. Его имя Мандр помнил по жалобе, недавно поступившей к нему в отдел: один из соседей рыбака заявлял, что тот частенько где-то пропадает, не иначе как нелегально торгует рыбой на стороне. Правда, эту жалобу Мандр в приступе рассеянности проигнорировал, она так и валялась в куче бумаг у него на столе.
Когда Пол Мэйсон снова занял свой стул, все тут же приняли это за сигнал к окончанию перерыва и тоже расселись по местам.
– Прежде чем продолжим, надо выбрать последнего участника команды, – объявил он. – У кого-нибудь есть кандидаты?
Мандр ощутил на своих плечах тяжкий груз ответственности, однако сперва решил выслушать, что скажут другие. Они обсуждали, какими этот человек должен обладать качествами, но никого конкретного не предлагали.
Наконец Пол взглянул на Мандра:
– Ну, что скажете, Дон? Есть соображения?
– Пол, поверьте, я никого толком не знаю в этих местах.
Пол по-прежнему не сводил с него глаз.
Тут заговорила Джулия:
– Может, еще кого-нибудь из комиссии?..
Мандр мотнул головой. Там точно нет достойных.
Однако Джулия не унималась:
– Дон, у вас наверняка есть кто-нибудь на примете.
Пол свирепо глянул в ее сторону, и она стиснула кулаки. Отчего-то Джулия была очень напряжена.
– Даже не знаю… – протянул Мандр. Он подумал о комиссаре Боровитине, о Кро, о мелких чиновниках из канцелярии, с которыми порой обедал. – Разве что…
– Ну же, Дон?
– Есть один историк из Лондона, приехал для каких-то исследований. Дэвид Хакман.
– Да, это он! – сказал тут же кто-то в зале.
В душной комнате пахнуло сквозняком. Джулия едва ли не с облегчением рассмеялась, и Мандр впервые за все время ощутил к ней искреннюю симпатию. Да, правильно, Дэвид Хакман и есть недостающая деталь. С ним команда участников будет полностью укомплектована.
Люди по всему залу заговорили в голос, некоторые встали с кресел.
И только Пол Мэйсон неподвижно сидел, глядя то на Мандра, то на Джулию.

Глава двадцать четвертая

Перед глазами у Джулии, когда она, пригибая под дождем голову, бегом спускалась по последнему крепостному валу, так и стояло свирепое лицо Пола. Пола, который через силу выдавил улыбку. Который предложил Дону Мандру самому отправиться за Хакманом; который придержал дверь зала вроде бы затем, чтобы выпустить Джулию, а на самом деле не давая ей пройти.
Однако она осмелилась бросить ему вызов – причем молча, без лишних споров.
– Джулия, почему бы за ним не отправиться Дону?
В ответ тишина.
– Джулия, как ты вообще узнаешь этого Хакмана?
В ответ тишина.
Джулия одна в этом зале видела, как пошла трещинами маска его дружелюбия – впервые за три года в крепости Пол в чем-то ее подозревал.
В ответ – тишина.
Всех остальных Пол завораживал, как три года назад заворожил ее саму… но с появлением Дэвида все изменилось.
Джулия бежала по высокой траве к длинным бетонным плитам, закрывавшим берег. Давление Пола слабело, его заменяло радостное возбуждение от скорой встречи с Дэвидом.
После спертого воздуха тоннелей на улице, казалось, пахнет свежестью и цветами – хотя, конечно же, только казалось. Несмотря на ветер и дождь, над городом висела обычная серая дымка, облепившая грязью траву и деревья.
Джулия выпросила у Мэрилин плащ и теперь, шагая по грязному растрескавшемуся бетону, куталась в него, чтобы укрыться от холода и дождя.
Был отлив. Вода отступала и, как всегда, оставляла на песке свои следы: черные мазки нефти, обломки веток, пластиковые бутылки, дохлых чаек и рыб. Во время отлива всегда воняло кислятиной, словно море отдавало берегу всю ту химическую дрянь, которую так щедро в него вливали.
А впереди, сквозь мутную завесу дождя, виднелся и главный источник здешней грязи: проклятый город Дорчестер, город заводов и портов, промышленности и производства.
На пляже трубы выходили прямиком на берег. Четыре стальных червя выползали из моря, и там, где они ввинчивались в бетонную стену дамбы, стояла сторожевая вышка. Джулии повезло, ее не окликнули, и она прошла мимо, мельком взглянув на черные трубы внизу, молами разрезавшие волны залива. Часовых нынче было всего двое: один стоял на парапете, перекинув винтовку через плечо, другой караулил на входе пропускного поста. Оба смотрели на залив, забитый буровыми установками и платформами, среди которых блохами сновали баржи и водолазные катера.
Все четыре трубы тянулись в сторону нефтеперерабатывающего завода – странной на вид конструкцией из ржаво-красных и серебристых кранов, кабелей и башен, испускающих пламя и вонючий дым.
Думая о Дэвиде, Джулия невольно вспомнила, как они последний раз занимались любовью в зарослях вереска.
Она торопливо шла вдоль берега по извилистой бетонной ленте дамбы, змеей уходящей к Дорчестеру. Ветер дождем хлестал по пустоши. Джулия задыхалась от спешки: ее и тянуло в город, потому что там ждал Дэвид, и отталкивало от Дорчестера из-за его мрачной сути. Уйти сейчас из крепости было все равно что сбежать из темницы: не только потому, что в подземельях так тесно, но и потому что присутствие Пола странным образом душило. Рядом с ним она отчего-то всякий раз забывала про Дэвида… словно Пол знал о сопернике. Однако несколько минут назад, когда Мандр произнес имя Хакмана, именно Мэйсон удивился больше всех.
И теперь Дэвид может присоединиться к проекту, потому что все, кроме Пола, проголосовали за него!
Джулия побежала быстрее, расплескивая ногами лужи, щедро усеивающие дамбу.
И вдруг:
– Джулия!
Она сразу узнала голос Дэвида. Он был где-то рядом, но где – непонятно. Отчего-то она посмотрела в сторону моря, на скелеты буровых установок и оранжевые светляки пламени, венчающие газовые трубы.
– Джулия, сюда, вниз!
Она с радостным смехом обернулась и наконец увидела Дэвида – тот бежал к ней по волнорезу с берега. Выкрикнула в ответ его имя, и опять ее охватило то самое чувство, что и в крепости, во время выборов последнего участника. Это чувство ничем не выразить, никакими словами любви…
Дэвид подбежал к стене и неловко замер, думая, как теперь на нее забраться. Со стороны моря дамба была совершенно гладкой, еще и под наклоном, чтобы отражать удары штормовых волн, а вот у берега строители не потрудились заполировать все неровности кладки. Кое-где даже нарочно сделали спуски со ступеньками наподобие тех, что бывают на набережной.
– Туда! – крикнула Джулия, указывая назад: возле нефтяных труб была пара мест, где можно вскарабкаться на стену.
Дэвид сразу же побежал в ту сторону, Джулия припустила вслед за ним по дамбе.
Он добрался до ближайшей лестницы и взлетел наверх, одним шагом перепрыгивая сразу через две ступени. Задыхаясь и смеясь, Джулия бросилась ему на грудь, и они начали целоваться, словно не виделись шесть лет. Его губы, холодные и мокрые от дождя, скользили по ее лицу и шее, а волосы, жесткие и влажные, щекотали пальцы.
– Ты что здесь делаешь? – спросил он, наконец ее выпустив. – Я думал, ты в крепости.
– Тебя ищу, – ответила Джулия и прильнула к нему, заставляя спуститься на ступеньку, чтобы их лица оказались на одном уровне. – Дэвид, пошли в Мэйден-Касл. Мы берем тебя в проект.
Он промолчал.
– Дэвид? Ты что, не понял? Тебя все ждут!
Он отстранился и встал у края стены, глядя на унылую залитую дождем пустошь, где возвышался нефтеперерабатывающий завод.
– Не хочу, – сказал он. – Уже не хочу. И тебе не стоит возвращаться.
Она изумленно вытаращила глаза и взяла его за руку.
– Дэвид, все нормально. Ты должен там быть, это твое место. Ты нужен нам: Полу, Дону Мандру… всем остальным. Я пришла тебя позвать.
– Только потому, что я им нужен?
– Нет… Потому что я все время думаю о тебе и хочу, чтобы ты был рядом со мной в Мэйден-Касле.
– Есть и другой вариант. Уходи из крепости, живи со мной в Дорчестере. Где угодно. Только не там.
– Дэвид, я должна вернуться…
Она сказала это тихо, испугавшись, что разговор завернул в прежний тупик. Если Дэвид будет рядом, Пол не страшен… Дэвид должен преодолеть свои сомнения и пойти вместе с ней.
Новый шквал дождя плеснул на стену, и они повернулись к нему спиной. Дэвид был без куртки, в одном лишь пиджаке, давно промокшем насквозь. Он выглядел до того жалким и несчастным, что Джулия шагнула ближе и обняла его.
– Дэвид… Пойдем в крепость. И поговорим.
– Нет, поговорим здесь. В крепость я не хочу.
– Ты же сам только что шел туда.
– Я шел за тобой… Джулия, давай спустимся, там хотя бы ветра не будет. – Он указал вниз, на берег. – На пару минут…
Дождь струями сбегал у него по лицу, воротник рубашки потемнел от влаги.
– Хорошо.
За стеной морской гул стал намного тише. Они спрятались от дождя под ступеньками.
– Расскажи, что происходит в крепости, – велел Дэвид.
– То есть чем мы занимаемся?
– Да.
Джулия оказалась в западне. И все же… От Дэвида можно ничего не скрывать.
– Там есть один человек, его зовут Пол Мэйсон. Он возглавляет наш проект, и…
– Я знаю. Можешь не рассказывать. Это с ним ты живешь.
Джулия взяла его за руку:
– Дэвид, клянусь, я не спала с ним с тех пор, как встретила тебя.
– Но все равно от него не уходишь.
– У меня нет выбора. Я не могу просто взять и за день все изменить. Как только мы закончим проект, я сразу же от него съеду. Подожди, осталось совсем чуть-чуть.
– Тогда лучше расскажи про этот ваш проект.
– Мы собрали в общей сложности тридцать восемь человек. В ближайшие дни включим кое-какое оборудование, которое позволяет создать проекцию будущего. Я не знаю, как именно работает машина, этими делами занимается Пол. Мне правда очень сложно объяснить. Люди, которые там собрались… пришли к полному взаимопониманию. Сама не знаю, как это происходит. Всеобщее согласие… вроде как эмпатия.
Хакман не сводил с нее взгляда.
– Джулия, эти люди… Как их зовут?
– Ты все равно их не знаешь.
– Может, и знаю. Дон Мандр – один из них?
– Да. Ты только с ним и знаком.
– А Нэйтан Уильямс там есть?
Джулия, опешив, выпалила:
– Откуда ты знаешь Нэйтана?!
– Слышал. Кто остальные?
Она назвала еще пару человек, с трудом припоминая их фамилии. Дэвид узнал только Мэри Рикард.
– Мэри Рикард… биохимик из Бристоля?
– Да, правильно… Но откуда ты…
– А Том Бенедикт? Или Карл Ридпат?
Ни того, ни другого Джулия не знала, хотя первое имя отчего-то показалось знакомым. Хакман озадачился на миг, потом снова бескомпромиссно заявил:
– Джулия, нам нельзя идти в крепость.
– Почему?..
– Я боюсь того, что нас там ждет.
Его глаза странно блестели, а еще он нарочно встал так, чтобы перекрыть Джулии выход. Ей на миг стало тревожно.
– Джулия, послушай… Ты знаешь, откуда мы? Ты знаешь, как мы здесь оказались?
– Конечно, знаю!
– Я не о твоей биографии. Вообще. Уэссекс, Дорчестер, крепость! Я думал, что знаю, кто я. Однако все оказалось не так. – Дэвид говорил торопливо и сумбурно, Джулия его не понимала. – Ты помнишь? Помнишь нашу последнюю встречу? Что мы тогда делали?
– Пошли на пустошь, говорили.
– Да, и занимались любовью. Еще гроза надвигалась, поэтому было очень душно. Помнишь?
– Да…
– Вот и я помню. Я помню, как любил тебя на пустоши. – И вдруг взмахнул рукой. – Джулия, там теперь завод!
Она видела серебристо-стальные башни с языками пламени и огромные баки.
– Так мы были не рядом с ним, а в стороне!
– А ты его в тот день видела?
Последние шесть дней Джулия терпела присутствие Пола лишь благодаря воспоминаниям о том свидании на пустоши.
– Конечно, он там был… где-нибудь сзади.
– Уверена?
– А как иначе?
Завод был, он стоит здесь уже целую вечность.
– Я тоже так думал… И стал сомневаться. Я знаю, что завод построили уже давно, еще когда город восстанавливали после землетрясения. Из Дорчестера изначально делали промышленный порт, и экономика всего Уэссекса зависит от здешних нефтяных скважин… Но ты разве не помнишь туристов?
– Туристов? Здесь, в Дорчестере? – Она рассмеялась.
– Мне тоже смешно, но я-то их помню, – сказал Дэвид.
– Ну да, бывает иногда парочка. Проездом из Британии.
– Британии? – переспросил Дэвид. – Или Англии?
Она затрясла головой:
– Все! Хватит!
– Джулия, послушай и постарайся понять. Ты говоришь, вы работаете над каким-то экспериментом, который должен воссоздать мир будущего. Если все получится как надо, у вас получится целый мир, точь-в-точь как настоящий, с людьми, которых ты не знаешь, с событиями, которые происходят сами по себе. Ты тоже будешь в этом мире, станешь его частью, с новой личностью и, скорее всего, даже не помня о себе настоящей.
– …Откуда ты знаешь? – не сразу выдавила она.
– Значит, это правда?
– Да, Пол говорил, именно так все и будет. Только на время, пока существует проекция.
– Не важно, – отмахнулся Дэвид. – Джулия, этим утром я был в архиве и нашел старые газеты. Там вычитал, что в крепости есть одно оборудование, которое использовалось раньше для научного эксперимента. Давно, в двадцатом веке, собралась группа ученых из тридцати девяти человек, среди них были и Нэйтан Уильямс, и Мэри Рикард, и Дэвид Хакман, и Джулия Стреттон. В общем, они решили создать мир будущего. Создать наш мир… нынешний, который есть сегодня!
Джулия чуть снова не рассмеялась, но увидела, какая у Хакмана гримаса на лице.
– Джулия, ты понимаешь? Ты и я – мы были в том проекте. Мы – плоды собственного воображения!
Он неожиданно вытащил из заднего кармана клочок пожелтевшей бумаги.
– Вот что я нашел. И это все правда. Понимаешь – правда!
Она развернула газетную вырезку, на которой было восемь фотографий. В самом низу увидела себя и Дэвида. Потом остальных.
Прочитала текст. Одно из имен показалось каким-то странным.
– Том… Здесь говорится про Тома Бенедикта.
– Ты его знаешь?
– Нет. Том умер. Кажется… Он…
Она словно помнила и не помнила одновременно. Тома не было на фотографии, однако Джулия и без того знала, как он выглядит. Попечитель… Фонд Уэссекса. Все это выплывало откуда-то из глубин подсознания.
– Не пойму, – пробормотала она. – Я знаю всех этих людей. Они сейчас в крепости, ждут нас.
– Всех знаешь? – переспросил Дэвид.
– Кроме доктора Ридпата, его впервые вижу. Зато остальные… Слушай, здесь говорится про Нэйтана и Мэри. А про Пола – ни слова. Странно, ведь он возглавляет проект…
Мысли испуганно скакали, в голове все смешалось. Джулия была собой – и в то же время нет. Здесь говорилось про Тома, но она никого с таким именем не знала. А про Пола ничего нет – как журналисты могли не взять у него комментарий? И все эти люди живут сейчас, а не сто пятьдесят лет назад.
– В Мэйден-Касле что-нибудь об этом говорят? – спросил Дэвид.
– Не слышала.
– Значит, они тоже, как и мы, ничего не помнят.
– Как же так? Я знаю некоторых много лет! – воскликнула Джулия. – Они родились здесь. И я родилась, и ты!
Перед глазами возник образ отца с матерью – словно фотография, безмолвная и неподвижная. Они жили где-то там, на задворках прошлого сознания.
На задворках прошлого сознания… Джулия порой произносила эту фразу в шутку, оправдывая какой-нибудь несвойственный себе поступок. Не может ли быть такого, что на самом деле все гораздо серьезнее?
– Джулия, ты понимаешь? Нас с тобой здесь не существует, это лишь фантазия. Однако другого мира у нас нет. Мы не можем вернуться.
Джулия, упрямо цепляясь за свою реальность, покачала головой:
– Я знаю лишь, что чем-то связана с остальными. И ты – тоже.
– Я – нет.
– Будь ты в крепости, обязательно почувствовал бы.
– Вот почему я хочу, чтобы ты оттуда ушла. Джулия, я тебя люблю… Ты здесь, я тоже, и я не желаю ничего менять. Меня все устраивает. Мы можем жить здесь вместе.
Она шагнула к нему, и Хакман ее обнял.
– Дэвид, я…
Они поцеловались.
– Я все запутал. И что теперь будем делать?
– Если ты веришь тому, что здесь написано, почему не хочешь в крепость?
– Боюсь. С самого первого дня в Дорчестере меня тянуло к Мэйден-Каслу, он буквально сводил с ума. Я не понимал, в чем дело, пытался разобраться и нашел эту вырезку. Все стало еще хуже. Даже если она не фальшивка… А я уверен, что заметка настоящая… Я не могу. Теперь я знаю правду, но не готов ее принять.
– Значит, хочешь бежать?
– Да, если ты будешь со мной.
– Дэвид, почему?!
– Потому что не вижу иного выхода.
Вырезку Джулия все еще держала в руках, и та трепетала на ветру. Со ступенек над ними упали две капли, растекаясь по бумаге, словно масло по тряпке.
– Как думаешь, может, показать ее остальным? – спросила Джулия.
Он покачал головой, забрал у нее вырезку, скомкал и бросил на землю.
– Вот так. Другого пути я не вижу.
Джулия опустила глаза, глядя на бумажный комок, разбухающий от воды. Наклонилась, подняла и спрятала в карман плаща. Дэвид ничего не сказал. Она отошла от него, выходя из-под ступенек под моросящий дождь.
Уходя час назад из крепости, Джулия думала, что все теперь изменится к лучшему. Ей хотелось быть рядом с Дэвидом; Пол, конечно, не стерпел бы измены, однако вместе с Дэвидом Джулию ничего не страшило.
Все складывалось ясно и просто… и вдруг Дэвид со своим клочком бумаги вздумал бежать, а Джулии настолько претила эта мысль, что было тошно.
К тому же побегом ничего не решить.
Она оглянулась – Дэвид стоял под бетонными ступенями, сгорбив плечи и сунув руки в карманы. Просто смотрел на нее и молчал. Она отвела взгляд.
Достала вырезку и бережно расправила. На бумаге слезой темнело грязное пятно.
Ссутулившись, чтобы не намочить и без того размякшую вырезку, Джулия еще раз прочитала статью. Потом второй раз и третий. Свою фотографию под текстом она старалась не замечать.
Никаких воспоминаний. И все же эти имена… особенно одно…
Томас Бенедикт. Имя из забытого прошлого, давнего, погребенного. От него веяло жарким летом, смехом и дружелюбием. Воспоминание откуда-то из подсознания, куда разум дотянуться не в силах.
Джулия отбросила рациональные мысли, которые твердили, что никакого Тома Бенедикта она знать не знает, и потянулась в самую глубину сознания. Вскоре отголоски воспоминаний выплыли на поверхность.
То была спокойная размеренная жизнь – другое лето. Ясная погода, синее небо, толпы туристов, любовная горячка с Дэвидом. Первое случайное свидание в Мэйден-Касле, когда Дэвид катался на скиммере, а она голышом грелась на солнце. Торговая палатка на набережной, и пышущий жаром тротуар, и дорогие яхты у причала, и иностранцы в ярких одеждах, жадно торгующиеся за всякие безделушки.
Томаса, Тома, в этих воспоминаниях не было, однако незримо он в них присутствовал.
А затем, словно по воле проснувшегося вдруг сознания, Джулия снова посмотрела на вырезку и увидела дату.
В тысяча девятьсот восемьдесят пятом году человек по имени Нэйтан Уильямс заявил: «Разум, как представляется, попадет в проецируемый мир ».
Разве не в этом заключается суть их эксперимента в Мэйден-Касле?
Они хотели изучить будущее, создать лучший мир. Смоделировать его, за основу взяв Британию конца двадцатого века.
Рассчитывали заглянуть на сто пятьдесят лет вперед, в будущее, где Британия вновь станет конституционной монархией, единым государством, где на производстве процветает конкуренция, а советская Россия и США делят власть, где существуют непреодолимые, казалось бы, проблемы, подстегивающие развитие науки и техники.
Выходит, их будущее очень похоже на прошлое?..
Или это и было прошлое само по себе – настоящее прошлое, которое они положили в основу своего сценария?
Дэвид сказал: «целый мир, точь-в-точь как настоящий».
Жизнь здесь была реальной – но ведь проект стопятидесятилетней давности именно это и подразумевал!
Дэвид считал, что она, как он сам, – не более чем порождение фантазии. И все другие участники тоже, на самом деле они из двадцатого века.
А если так…
Теперь Джулия поняла замысел Пола: он вовсе не собирался отправлять их в будущее. Он хотел их вернуть. Проектор возвратит участников проекта в прошлое, в тот самый год, когда началась программа!
Джулия повернулась к Дэвиду. Что бы он ни решил, она идет в Мэйден-Касл.
– Дэвид, мы…
– Я знаю, что ты задумала, – перебил он. – Наверное, так правильно. Не хочу здесь оставаться, все равно идти некуда.
Он убрал вырезку в карман. Джулия сказала:
– Что теперь будет?
– Хотел бы я знать.

Глава двадцать пятая

Когда они взобрались на второй крепостной вал и Джулия указала на вход в подземные тоннели, Дэвид Хакман огляделся, ожидая увидеть хоть какие-то постройки, например дома, где жили бы участники эксперимента, но повсюду была одна лишь трава, давно вымахавшая выше пояса. Ни зданий, ни людей, ни машин. Только облака на западе, серые и низкие.
Тогда он повернулся к западу, к бухте с ее буровыми установками и вышками. Вода выглядела черной и холодной, донельзя запачканной человеком.
– Когда-то я хотел там поплавать, – сказал вдруг Хакман, и Джулия удивленно вскинула бровь. – Было такое развлечение, когда-то в прошлом. Люди катались на досках с двигателем, надо было удержаться на верхушке прилива. Когда я планировал переезд, думал, может, и мне прокатиться…
– Никогда о таком не слышала. И прилив – это же просто волна… Как на нем можно кататься?
– Не знаю, но хотелось бы попробовать.
– Ладно, пойдем внутрь.
Он последовал за Джулией, стараясь избавиться от смутного воспоминания: дрожащая под ногами доска, гул двигателя… До чего странно: чувство надежно жило в глубине памяти, хотя ничего подобного в реальности ему испытывать не приходилось.
Влажная трава хлестнула по ногам, и Хакман поежился. Он бродил под дождем уже больше часа и давно насквозь вымок.
Никакой двери не было и в помине – просто разинутая пасть проема, куда задувал ветер. На полу среди груд щебня чернели грязные лужи. Джулия принялась спускаться по ступенькам.
По дороге в крепость она пыталась объяснить, почему вообще решила сюда прийти. Она говорила о том, что из крепости можно вернуться в двадцатый век… однако зачем им двоим прошлое? У них ведь есть Уэссекс.
У Хакмана, впрочем, имелись и свои причины пойти вслед за ней: он понял, что бежать бесполезно. Мэйден-Касл сильнее.
И вот он тут, в том самом месте, которое так давно его манило. Здесь – источник неслышного ухом зова. Хакман испытывал смешанные чувства, как при виде давно желанной женщины, которая наконец-то перед ним обнажается: с одной стороны, исполнялось заветное желание, а с другой, было и некое разочарование, что тайне пришел конец.
Тоннель внизу лестницы оказался холодным и темным. По обе стороны шли двери – закрытые и даже запертые. На полу валялся мусор: какие-то клочки бумаги, бутылки, осколки зеркал, рваные ботинки. Отчетливо пахло землей и сыростью.
– И это тут ты провела последние шесть дней? – ужаснулся Хакман.
– В конференц-зале уютнее, – ответила Джулия.
– Да здесь же сырость неимоверная!
– Мы не в санатории, чтобы о здоровье думать. – Они дошли до двери в самом конце коридора, и Джулия вдруг нерешительно застыла. – Дэвид… Ты сейчас увидишь остальных. Покажешь им вырезку?
– А ты как считаешь? Надо?
– Не знаю. Я уверена, что это путь обратно в двадцатый век, и если я права, то все случится само собой. Как думаешь, что нас там ждет?..
– Понятия не имею.
Он шагнул было вперед, но Джулия опять его остановила.
– Ты сейчас и Пола увидишь… Не станешь устраивать сцен?
– А есть основания?
– Нет. – Она поцеловала Дэвида в щеку. – Ты слышал, что я сказала, и я знаю, чего хочу. – Держа его за руку, она распахнула дверь. – Вот и конференц-зал!..
В помещении работали обогреватели, отчего было тепло и даже душно. На столах громоздились книги и бумаги, на полу рядом со стульями стояли грязные чашки с блюдцами. На крючке у двери висела забытая кем-то куртка.
– Ты, кажется, говорила, нас ждут? – насмешливо уточнил Хакман.
Джулия удивленно озиралась, будто ожидая, что сейчас все вылезут из-под стульев.
– Я ушла час назад. Все были здесь.
– Может, перешли в другую комнату?
– Они закрыты, мы ими не пользуемся. Если только в зал с проектором…
Хакман прошел вслед за ней по тесному коридору до двери, откуда лился нестерпимо яркий свет. От ламп внутри буквально парило жаром. В дальнем конце помещения, прямо под лампами, стоял человек.
Когда они зашли, тот молча повернул голову, уставившись на гостей.
Слева вдоль стены шел ряд широких ящиков, выкрашенных в серый. В самом центре зала, где сходились лучи от светильников, валялась большая груда одежды. Хакману отчего-то в голову пришла нелепая мысль: здесь затеяли оргию, но нагрянула вдруг полиция, и всех забрали в участок.
– Пол, это ты? – спросила Джулия, щурясь от яркого света.
Человек напротив с полминуты, не меньше, не двигался и не издавал ни звука (Хакман успел шагнуть вперед, а Джулия – схватить его за руку), потом наконец медленно заговорил:
– Все ушли. Эксперимент уже начался.
– Так рано? – поразилась Джулия. – Мы ведь хотели подождать…
– Я собрал всех, кого надо. Тянуть больше не видел смысла.
– Пол, я привела Дэвида Хакмана. Помнишь, Дон Мандр его предложил?
– Дэвид Хакман, да?
– Дэвид, это Пол Мэйсон, руководитель нашего проекта.
– Рад встрече.
Хакман протянул руку, однако Мэйсон даже не взглянул на него, он смотрел только на Джулию.
– Значит, тот самый Дэвид Хакман, без которого нам не обойтись? Что ж, увы, мы уже начали, и опоздавших не берем. – Он подошел к ящикам и встал к ним спиной, опираясь обеими ладонями на металлическую стенку. – Я вас не знаю, Хакман. Откуда вы? И что вам здесь понадобилось?
Хакман, донельзя раздраженный его грубостью (граничившей с психическим отклонением), хотел съязвить в ответ, но заметил, как жалобно глядит на него Джулия, и вспомнил, что обещал ей не устраивать сцен.
– Я работаю на региональную комиссию. Приехал из бюро английской…
– Я не доверяю людям из комиссии. Так что вам здесь надо?
– Пол, остальные его одобрили…
– Остальных больше нет. Здесь только мы двое: я и ты. И я хочу знать, что среди нас забыл человек из комиссии.
– Пол, мы сами его пригласили!
– Разве? Участников для проекта отбираю я, а не ты.
Джулия снова обернулась к Хакману, на сей раз в полном отчаянии, и шагнула было к Мэйсону, однако тот отвернулся и пошел вдоль длинного ряда ящиков, одной рукой любовно поглаживая металл.
После всех событий сегодняшнего дня Хакман не брался гадать, что ждало его в Мэйден-Касле… Однако о таком и подумать не мог: Мэйсон вел себя странно, до того странно, что непонятно даже, как реагировать.
– Джулия, он что, болен? – тихонько спросил Дэвид.
– Никогда его таким не видела… Когда я уходила, он, конечно, разозлился… Но не настолько же! И где все остальные?
– Что нам делать? – спросил Хакман.
Джулия молчала, глядя, как на другом конце комнаты нервно кривляется Пол. Он стоял прямо под лампой, обе руки прижимая к последнему ящику.
Глядя на него, Хакман понимал, отчего Джулия когда-то запала на этого типа. Ее ровесник, симпатичный, темноволосый, холеный. И все же было в его прищуре и линии рта нечто… неприятное.
– Знаешь, как работает эта машина? – спросил Хакман у Джулии.
– Да… Пол вчера объяснял.
– Кажется, сегодня объяснять он ничего станет… Так как она работает?
– Каждый участник ложится в свой ящик. Мой – вот этот. – Она указала на восьмой или девятый с краю, и Хакман заметил, что он и еще два других закрыты не до конца.
– Откуда ты знаешь, какой твой? Они все одинаковые.
– Потому что… Не могу объяснить. – Джулия посмотрела на другие ящики и покачала головой: – Просто знаю, что он мой. Чувствую.
– И все же: они чем-то друг от друга отличаются?
– Схемой нейронной сети. Доктор Элиот говорил… – Она вдруг испуганно замолчала.
– Что такое? – спросил Хакман.
– Здесь должен быть доктор Элиот! И Мэрилин. И еще уйма персонала. Пол сам этого требовал… Говорил, что проект не начнется без надлежащего медицинского контроля.
– И где же они все?
– Пол, где доктор Элиот? – громко спросила Джулия.
Тот в ответ что-то неразборчиво буркнул, не повернув головы.
– Джулия, ну же! – сказал Хакман. – Что должны делать участники?
– Лечь в ящики. Когда их закроют, внутри загорятся огоньки. Они спровоцируют у мозга какую-то реакцию и тем самым свяжут нас с проектором. Внутри есть электроды.
Они подошли к ящику, который Джулия называла своим, и открыли его. На скрежет металлических полозьев обернулся Пол.
– Вы что делаете? – рявкнул он. – Мой эксперимент в самом разгаре. Не смейте ничего трогать!
– Джулия, не обращай на него внимания, – велел Хакман. – Что дальше?
Она указала на подпорки для плеч и шеи, утыканные тонкими иглами электродов.
– Когда ложишься, эти штуки вонзаются в шею. Кожу протыкают, но неглубоко, ничего страшного.
Хакман посмотрел на кучу одежды в центре зала.
– Надо раздеваться?
– Разумеется.
Дэвид глядел на ящики в полной растерянности: яркие огни, бред Мэйсона, убийственная серьезность Джулии – все это было очень странно. Однако понемногу и его захватывало общее безумие. Среди этих ящиков был тот, что предназначался ему, и Хакман точно знал, какой именно. Как и Джулия, не мог объяснить почему… просто знал, что вон тот из двух оставшихся – это его.
Пол Мэйсон все еще стоял под лампой, пристально за ними наблюдая.
– Я их убил! – заорал он вдруг. – И тебя убью! Джулия, не смей, иначе сама знаешь что будет!
– О чем это он? – спросил Хакман.
Джулия, ничего уже не понимающая, взялась за ручки ближайшего ящика и его открыла. Внутри без сознания лежал голый мужчина; на мгновение Хакману показалось, что тот мертв. Джулия наклонилась, приложила ухо к его губам и потрогала грудь возле сердца.
– Дышит.
– Что Мэйсон имел в виду, когда сказал, что всех убил?
– Дэвид, я не знаю! Давай просто не обращать на него внимания. Понятия не имею, что с ним случилось… Еще утром он был нормальным.
Однако не замечать Мэйсона не получалось – он медленно двигался к ним боком, прижимаясь спиной к ящикам и что-то неразборчиво бормоча.
– А почему он без сознания? – спросил Хакман, глядя на мужчину в ящике.
– Наверное, потому что в проекции.
Хакман вдруг понял, что парень ему знаком. Это был тот торговец зеркалами, который не раз мелькал на улицах Дорчестера.
– А кто он вообще?
– Зовут Стив. Мы толком не знакомы.
Они закрыли ящик.
– Джулия, и что нам теперь делать? Как быть?
Она оглянулась на Пола, который неспешно пробирался в их сторону.
– Дэвид, мне страшно. Ничего не понимаю… А у нас одна только столетняя вырезка и больше никаких доказательств…
– Ты ей хоть веришь?
– А как иначе? По-другому вообще выходит полный бред.
– Джулия, я убью тебя, если ляжешь в машину! – Мэйсон тем временем подошел совсем близко, глаза у него вконец обезумели. – Я давно все задумал, давно… Мы с тобой должны остаться вдвоем, только ты и я. Как и договаривались!
Хакман велел:
– Джулия, раздевайся. Я его задержу.
Он шагнул вбок, вставая между ней и Мэйсоном. Тот вдруг прыгнул и вцепился Хакману в горло, другой рукой целя в глаза. Джулия закричала.
Хакман, застигнутый врасплох, едва не завалился на спину. Мэйсон ладонью залепил ему лицо. Нащупал пальцами ноздрю и потянул, норовя порвать. Хакман испуганно махнул головой и локтем заехал противнику в живот. Рука с горла соскользнула, Хакман вырвался и неуклюже врезал Мэйсону кулаком по голове. Того повело в сторону, он потерял равновесие и сполз по ящикам на пол.
– Дэвид, ты как, цел?..
– Все нормально, – отмахнулся он, хотя сердце заходило ходуном. – Джулия, прошу, лезь в машину. Это все, что нам осталось.
– Я не могу одна. Я боюсь…
– Не бойся. Я пойду сразу за тобой, обещаю.
Мэйсон неожиданно взревел и привстал. Хакман повернулся к нему, сжимая кулаки. Драться он не умел, тем более с психами, от которых можно ждать любой выходки. Однако, видимо, придется. Он с силой пнул Мэйсона, и тот снова упал.
– Джулия, давай! Я его держу!
Несколько секунд она нерешительно топталась на месте, потом стала расстегивать плащ. Запуталась в рукавах, снимая его, и Хакман ей помог. Возясь с пуговицами на платье, Джулия не отрывала от Мэйсона взгляда.
– Джулия! – завопил тот. – Не смей!
– Пол, все идет так, как мы планировали.
– Ты умрешь! Я убью тебя!
– Не говори с ним, – велел Хакман. – Ты только сильнее его раззадориваешь. Не нервничай, я разберусь.
Наконец им в четыре руки удалось стянуть с нее платье. Джулия убрала с лица волосы, мокрые и спутанные после дождя, потянулась к Хакману за поцелуем.
– Давай скорее. Знаешь, какой ящик твой?
– По-моему, вон тот.
Хакман кивнул на ящик, который казался ему родным, – с другого конца ряда, в стороне от барахтавшегося на полу Мэйсона.
– Все правильно! Дэвид, мы оба это чувствуем!
– Только скажи, что надо делать.
– Нужно лечь и задвинуть ящик. Там внутри есть ручка, чтобы самому. И большое зеркало прямо перед лицом… посмотри в него.
Мэйсон хотел встать, но путался в руках и ногах, словно был под наркотиками. Хакман прикинул, не огреть ли этого типа еще разок.
– Забирайся в ящик. Давай помогу.
Джулия села на стальную каталку, потом легла на спину. Поерзала немного, устраиваясь удобнее, и убрала с затылка волосы, чтобы не путались в электродах.
– Дэвид, я готова.
Он легонько поцеловал ее в губы.
– Люблю тебя. Больше не боишься?
Она улыбнулась.
– Уже нет. Мы ведь делаем все как надо.
– Я тоже не боюсь. Готова?
Пол Мэйсон громко застонал.
– Да, готова.
Дэвид навалился всем весом на ящик, и тот мягко скользнул внутрь машины. Внутри вроде бы вспыхнуло, и в щелях замерцал свет.
Мэйсон тем временем вскарабкался на ноги.
– Хакман, где Джулия? Откуда ты вообще взялся? Где Джулия? Ты что с ней сделал?
– Уйди с дороги.
– Ты в проектор не ляжешь. Я тебя убью.
– Только попробуй.
Они стояли лицом друг к другу. Мэйсон присел, будто готовясь к рывку. Потом вдруг выпрямился и посмотрел на ящик Джулии. Свет внутри угасал и вскоре, блеснув напоследок, потух совсем.
Мэйсон двинулся было к ящикам, и Хакман шагнул ему наперерез.

Глава двадцать шестая

В темноте зазвенело, ящик дернулся, и глаза резанул яркий свет. Вокруг суетились люди, было очень жарко.
– Это мисс Стреттон! – сказал кто-то, и другой голос, усиленный звоном металла, добавил: – Сестра! Снотворного!
Джулия открыла глаза. В первую секунду показалось, что ящик проектора распахнулся сразу же, как только его захлопнули, и что она еще в Уэссексе. Однако вокруг толпилось слишком много народу, и Пола с Дэвидом среди них не было.
Над ней стоял человек в белом халате; он смотрел в сторону и нетерпеливо протягивал кому-то руку. Другой рукой врач держал Джулию за запястье, отсчитывая удары пульса. Подоспевшая медсестра протянула ему шприц и принялась мокрой ваткой тереть Джулии сгиб локтя.
Та заерзала, уворачиваясь. Спину пронзило болью.
– Не надо! – прохрипела Джулия. Распухшие губы почти не двигались, в носоглотке пересохло, горло нещадно саднило. – Не надо снотворного. Прошу…
– Подержите-ка ее, сестра.
– Нет! – Джулия из последних сил отняла руку и прижала к животу. – Я в порядке. Не усыпляйте меня.
Доктор – Джулия вспомнила, что его зовут Троубридж, – снова схватил ее за запястье, словно намереваясь удержать силой, но потом внимательно заглянул в глаза.
– Знаете, как вас зовут?
– Конечно… Джулия Стреттон.
– Помните, где вы были?
– В проекции Уэссекса.
– Хорошо, тогда лежите спокойно. – Он отпустил ее, а шприц вернул медсестре. – Найдите доктора Элиота, скажите, мисс Стреттон тоже вернулась.
Медсестра убежала.
– Джулия, головой двигать можете? Попробуйте, только осторожно.
Она приподняла с распорки голову, и тут шею пронзило такой болью, что Джулия едва не взвыла.
– Электроды еще не вытащили, – напомнил Троубридж. – Позвольте помогу.
Он взял ее за руки и бережно приподнял на считаные миллиметры, снимая правую лопатку с электродов. Тем временем подоспел доктор Элиот, и уже вдвоем они избавили Джулию от остальных иголок. Вскоре она сидела на каталке, опустив голову к коленям, а кто-то из врачей смазывал воспаленные ранки на затылке и шее чем-то жирным. Потом ей на плечи набросили одеяло, и Джулия в него закуталась.
Понемногу она приходила в себя, вспоминая, что случилось в Уэссексе. Вместе с болью нахлынули противоречивые эмоции: злость, замешательство… Злилась она на Пола, который так сильно изменил проекцию, вывернув весь Уэссекс наизнанку. Замешательство испытывала из-за того, что в зале с проектором толпилось на удивление много народу: здесь царила настоящая суматоха. Пока Джулии обрабатывали спину, краем глаза она увидела, как кого-то спешно увозят на каталке, а санитар бежит вслед, волоча кислородный баллон. Еще кого-то утащили на носилках. Доктора Элиота вдруг позвали, и он тоже исчез.
Однако, невзирая на сумятицу, в голове Джулия упрямо цеплялась за мысли о Дэвиде. Что бы Пол ни сотворил в своем безумстве с Уэссексом, как бы ни извратил проекцию, Дэвид остался прежним.
– А Дэвид? Дэвид вернулся? – спросила она, выпрямляя спину.
– Дэвид Хакман? Пока нет. – Доктор Троубридж вновь заставил ее пригнуть голову к коленям. – Сидите спокойно.
– Мне надо поговорить с кем-нибудь… Пожалуйста.
– Я передам доктору Элиоту. Только подождите немного.
– Хотя бы скажите, что здесь происходит?
– У нас чрезвычайная ситуация. Что-то случилось с проектором: все вдруг возвращаются.
Доктора Троубриджа тоже позвали, и он ушел.
Двигаться Джулии запретили, и она не могла видеть, что происходит вокруг, зато услышала неподалеку разговор двух медсестер. Несколько раз прозвучало ее имя, потом «никаких видимых травм» и «моторику мы пока не проверяли, но вроде бы все в пределах нормы», а еще «как только доктор Элиот освободится, пусть сразу с ней поговорит».
Медсестра стала накладывать ей повязку, а Джулия уличила минутку, чтобы оглядеться. Сквозь толпу она мало что могла увидеть, но ей показалось, большая часть ящиков открыта. Джулия попыталась разглядеть ящик Дэвида, но тот был слишком далеко.
Наконец медсестра прилепила последний кусок пластыря.
– Готово, мисс Стреттон. Повязку не забудьте снять завтра.
– Можно мне встать?
Медсестра обернулась в поисках Троубриджа, но тот был занят: возился с человеком на каталке.
– Вам доктор уже разрешил?
– Нет… Но я правда хорошо себя чувствую.
– Ну-ка покажите ваши руки.
Джулия несколько раз сжала и разжала кулаки, повертела запястьями. Все было нормально, разве что, как обычно, затекли мышцы.
– Сейчас позову вам санитара, – сказала медсестра.
Тут Джулия увидела, что в помещение заходят новые люди.
– Здесь Мэрилин! Она мне поможет.
Та, увидев Джулию, уже сама с радостным воплем бросилась к подруге через весь зал.
– Джон Элиот сказал, ты цела! – Мэрилин поцеловала Джулию в щеку. – Джулия, что с проекцией? Ты знаешь, что произошло?
– Да, я все видела.
– И даже помнишь?..
– Конечно.
– Джулия, с остальными что-то ужасное творится. Настоящий кошмар. У всех амнезия.
– Но… откуда вдруг? – опешила Джулия.
– Понятия не имеем. Все неожиданно – бах! – и начали возвращаться. Один за другим. И никто не помнит, ни кто он такой, ни где он был, ни что случилось. В общем, всех везут в Дорчестер, в больницу. Кого-то – в Бинкомб-Хаус. И ладно бы была просто амнезия… Доктор Элиот говорит, у некоторых явные проблемы с рассудком. А у Дона Мандра, кажется, инсульт.
Джулия в ужасе вытаращила глаза:
– Какого черта тут творится?..
– Похоже, ты одна можешь рассказать, что там было.
Джулия вспомнила про Дэвида. Тот все еще оставался в проекции.
– А Дэвид не вернулся? Дэвид Хакман.
– Не знаю… Погоди-ка, сейчас спрошу.
Мэрилин нашла доктора Троубриджа и перекинулась с ним парой фраз.
– Нет, он еще внутри, – сообщила она, вернувшись.
– Мэрилин, помоги встать. Я должна поговорить с Элиотом.
Джулия ухватилась за Мэрилин и сползла с каталки на пол. Встала, всем весом опираясь на подругу, робко сделала пару шагов и поняла, что способна и сама удержаться на ногах. Кутаясь в одеяло, прислонилась боком к стенке ближайшего ящика.
– Мэрилин, а в проекции еще кто-то остался?
– Только один участник… Пол Мэйсон.
Джулия вспомнила залитое ярким светом помещение – копию этого, только из будущего. Вспомнила обезумевшего Пола с его угрозами… и что Дэвид остался там с ним один на один.
Она слабо мотнула головой, не зная, что лучше: чтобы Дэвид остался там или чтобы вернулся сюда. Он пробыл в проекции более двух лет, страшно даже представить, какие будут последствия. И бог с ней, с амнезией, о которой говорила Мэрилин. Но потеря рассудка, инсульт… Что ждет Дэвида по возвращении?
Ей ужасно хотелось залезть в свой ящик и отправиться обратно в будущее.
– Эй, Джулия, все хорошо?
Джулия открыла глаза: Мэрилин с тревогой глядела на нее.
– Да… Замерзла только.
– Давай схожу за твоей одеждой.
– Найди мне хотя бы пижаму. Надо поговорить с Элиотом.
Они вышли в коридор и посторонились, пропуская очередную каталку. Джулия пыталась разглядеть, кто там лежит, однако лицо человека было закрыто кислородной маской. Ей хотелось знать, кто там, но она не могла даже понять, мужчина это или женщина. А ведь совсем недавно этот человек, кем бы он ни был, казался ей роднее семьи… Пришлось отвернуться, глядя в сторону, пока каталка не исчезла из виду.
Когда они с Мэрилин вышли в главный коридор, из одной комнаты как раз появился Элиот.
– Джулия! – воскликнул он. – Вас что, уже отпустили?
– Да, я жива-здорова.
– Хвала Господу! Вы хоть что-нибудь помните, пусть даже в общих чертах?
– Все до последней детали, – мрачно отозвалась Джулия.
– Тогда как оденетесь, идите ко мне в кабинет. Надо понять, что пошло не так.
– Пол Мэйсон пошел не так, – буркнула она себе под нос.
В палате, где Джулия обычно переодевалась, с предыдущего раза висела прежняя одежда, но Джулии не хотелось ее надевать, чтобы хоть ненадолго продлить ощущение, будто она еще в Уэссексе, с Дэвидом… Пока не убедится, что он жив и здоров, не будет ей покоя ни в настоящем, ни в будущем.
Джулия нацепила больничную пижаму, лежавшую на полке в шкафчике, и поспешила в кабинет к Элиоту: ей не терпелось узнать последние новости. Однако Элиот не сказал ничего важного. Два часа назад участники стали сами собой отключаться от проектора, и у всех, кроме Джулии, наблюдалось острое психическое или нервное расстройство.
Пока Джулия была последней, кто вернулся.
– Разумеется, программе конец, – вздохнул Элиот. – Нельзя даже представить, при каких обстоятельствах мы могли бы продолжить эксперимент…
– А как же Дэвид? – тихо спросила Джулия.
– Проектор отключать не станут. По крайней мере, с ним и Мэйсоном внутри.
– Их что, даже не попытаются вытащить?
Элиот покачал головой:
– Я никого туда больше не пущу.
Он сообщил, что завтра в Дорчестер приедут трое попечителей из фонда, будут решать судьбу программы.
Джулия, слушая его, как всегда по возвращении мучилась от раздвоения реальности. Пока ее не было, здесь ничего не изменилось: те же попечители, тот же фонд… За пределами Мэйден-Касла был двадцатый век и привычный мир, куда ей предстояло выйти. Однако этот мир уже не ее. С того дня, когда Джулия впервые вошла в проекцию, она утратила связь с реальностью. Отныне она принадлежит будущему, и место ее в Уэссексе.
В том, настоящем Уэссексе, а не в кошмарном выкидыше больной фантазии Пола Мэйсона.
– Джулия, так что случилось? – спросил Элиот. – Почему все вернулись?
– Из-за Мэйсона. Он так захотел. Именно это он и планировал.
Она принялась рассказывать о том, что случилось с того дня на пустоши с Дэвидом. Рассказала об изменениях, которые по воле Мэйсона – сознательной ли, неосознанной – произошли в Уэссексе. Заново переживая несколько дней, что она провела в новом будущем, Джулия, на сей раз уже осмысленно, испытала ту же сумятицу, которая охватывала ее в постепенно трансформирующемся мире. Уничтожение Дорчестера как туристического курорта, появление нефтеперерабатывающего завода и нефтяных скважин, загрязнение окружающей среды, мелкие изменения в пейзаже и людях, исчезновение деревни в Мэйден-Касле вместе с большей частью второстепенных персонажей…
И самое главное. Безумство Пола.
– На прошлой неделе, еще здесь, Пол Мэйсон сказал, что попечители доверили ему изменить проекцию. Точнее, сказал не прямо, а намекнул. Теперь я поняла, что он имел в виду. С помощью оборудования, которое есть в Уэссексе, он создал вторую проекцию. Не могу даже представить, на что он рассчитывал…
– Почему вы ничего не сказали ни мне, ни другим? – удивился Элиот. – У вас ведь была такая возможность.
Джулия невольно потрогала горло, с которого до сих пор не сошли синяки.
– Я не могла… Тогда не могла. – Она вспомнила, какая неразбериха царила в ее душе из-за Пола: как ее рвали на части внутренние противоречия, как отчаянно она цеплялась за первую попавшуюся соломинку, как пыталась найти в себе силы держаться. – Он меня… ну, скажем так, шантажировал. Мы жили вместе, давно. Целых два года. Потом я сбежала. А он меня так и не простил.
– Джулия, вы обязаны были рассказать! Вы же знаете наши правила насчет…
– Джон, это все равно ничего не изменило бы. За ним стояли попечители. И вообще, наше правило он использовал бы против меня самой. Мэйсон предупредил, что если я проболтаюсь, то выгонят меня, а не его. А я не могла рисковать. Уэссекс слишком много для меня значит…
Она расплакалась, заново переживая муки того страшного выбора, который заставил ее сделать Пол. Случилось ровно то, чего она боялась: он внезапно объявился в ее жизни и в один миг растоптал все самое ценное.
Элиот смущенно замолчал, а Мэрилин принялась ласково ее утешать, вытирая слезы салфеткой.
– Понимаете, это Пол виноват. И сделал он все из-за меня! – Джулия комкала в пальцах мокрую салфетку, чувствуя, как душа у нее тоже рвется тонкой бумагой. – Он неосознанно стремился изменить в Уэссексе все, что мне дорого. Наобещал что-то попечителям, а на самом деле хотел другого, только этого сам не понимал. Он был психически нестабилен. Я всегда это знала!
Немного успокоившись, она рассказала Элиоту о проекте, который Пол затеял в Уэссексе. Другим участникам просто не хватило сил противостоять его воле. Многие даже не знали, что в команде новичок, и внезапное появление столь сильной личности, одержимой бредовыми идеями, моментально сломило сопротивление. Заразившись его манией, они стали вместе с Полом работать над новой проекцией… той, что была основана на их собственных захороненных воспоминаниях о реальном мире.
– Руководил всем Пол. Не только потому что он стал директором проекта, но и потому, что подсознательно заставлял других думать только о прошлом. Мы послушно побрели за ним, как овечки за пастухом, такой он сильный.
Она замолчала, вспоминая, какую харизму излучал Пол в проекции. Он казался воодушевленным, искренним, энергичным…
И от этого становилось совсем тошно. За те несколько дней в Уэссексе – Уэссексе новой версии – Джулия увидала Пола настоящим, каким он всегда неосознанно хотел стать. Именно таким она ненавидела его в реальной жизни.
– По-вашему, все это сотворил один-единственный человек?
– Я сама это видела. Прочувствовала на себе.
Элиоту никогда не понять, что происходит внутри проекции. Никому не понять, кто не был в Уэссексе. Даже сама Джулия, описывая, что там происходило, умом сознавала, до чего нелепо звучат ее слова. Нет, Элиот не обвинял ее во лжи, он и впрямь пытался понять… Но ему не представить в полной мере, как одна личность может исподволь влиять на другую.
– Однако вы, очевидно, смогли сопротивляться. Почему у вас сохранилась память? – спросил Элиот.
Джулия знала, что ей зададут этот вопрос.
– Из-за Дэвида Хакмана.
– Вы в курсе, что Дэвид Хакман до сих пор в Уэссексе?
– Разумеется.
– Значит, он тоже участвовал в той, второй проекции?
– Нет.
Она задумалась, как же объяснить… И наконец прибегла к полуправде:
– Джон, мое альтер-эго влюбилось в Дэвида Хакмана.
Да, это было правдой лишь наполовину, потому что в Хакмана влюбилась и сама Джулия.
Она продолжила:
– В проекции Пол пытался подчинить и меня, но Дэвид ему не позволил. Поэтому Мэйсон бессознательно решил положить проекции конец, вернув всех остальных в прошлое. А мы двое – я и он – должны были остаться в Уэссексе. Он изначально так запланировал. Он сам это сказал, вслух. Только Дэвида в своих планах не учел.
– Почему же?
– Потому что я про Дэвида ему не говорила… Никому не говорила. Никто не знал, что Дэвид для меня значит.
В этот момент на столе у Элиота зазвонил телефон, и он взял трубку.
– Да? О, мистер Боннет!
Джулии это имя было знакомо: звонил юрисконсульт попечителей.
Мэрилин, до сей поры сидевшая в сторонке, спросила:
– Джулия, салфетку еще дать?
– Нет, не надо…
Тем не менее по щекам предательски текло, поэтому Джулия взяла у Мэрилин вторую салфетку.
– Не знаешь, почему остальные потеряли память? – тихонько спросила та.
– Должно быть, ментальная нагрузка оказалась слишком сильной.
Однако прозвучало это не очень убедительно: человеческий мозг ведь не электрический прибор, где от малейшего перебоя сгорает предохранитель.
Джулия пыталась прислушаться к разговору Элиота, но тот отвернулся и говорил слишком тихо, не столько докладывая о происходящем, сколько слушая Боннета.
Внезапная потеря памяти у участников казалась чем-то сродни тем ощущениям, которые они переживали в проекции, где напрочь забывали о своей настоящей жизни и получали взамен новую личность. За два года, что длился эксперимент, Джулия успела с этим смириться, но первый раз по возвращении ужасно испугалась своих «воспоминаний» об амнезии.
А ведь Пол их предупреждал. Однажды во время обсуждения он сказал: «Учтите, что в будущем, –  (точнее, в настоящем), – вы свою личность потеряете». 
Что ж, видимо, он все-таки понимал, как работает проектор. И все вышло именно так, как он задумывал: участники вернулись, полностью утратив память.
Но почему?.. Они и прежде выходили из проекции и всякий раз помнили свою жизнь до мельчайших подробностей. Джулия пыталась понять, почему теперь вышло по-другому.
Молодые люди с зеркалами, гипнотический транс…
Вот оно в чем дело! Прежде в настоящее участники возвращались, будучи под воздействием гипноза. А нынче – без. Проектор был подключен и работал точно так же, как в настоящем. Даже оба эвакуатора попали под его воздействие: в одном из ящиков они видели Стива.
И никаких зеркал не было, кроме тех, что в самом проекторе.
Там, в мире Уэссекса, участники смоделировали вторую реальность. Они представили себя в прошлом. Создали проекцию самих себя!
У Джулии похолодели ноги.
Это ведь настоящий мир? Не проекция?..
Она посмотрела на Мэрилин, сидевшую напротив… На Элиота, который разговаривал по телефону. Они были частью реального мира, частью двадцатого века. Живыми, не фантазией.
Однако они были и там, в Уэссексе, внутри проекции. Пол или кто-то другой воссоздал их альтер-эго! Джулия видела Элиота на собраниях, а Мэрилин даже одолжила ей плащ…
– Тебе нехорошо? – спросила Мэрилин.
Джулия потрогала ее за руку. Осязаемая, настоящая… Вздрогнув, она испуганно отдернула пальцы.
– Джулия, что-то случилось?
Она встала, чуть не опрокинув стул. Захотелось вдруг оказаться снаружи, увидеть окружающий мир, долину и Дорчестер, и белые полосы от самолетов в небе, и железнодорожные рельсы рядом с Мэйден-Каслом, и дороги с машинами…
Этот мир – он такой как прежде? Или нет?
Джулия выскочила из кабинета в холодный, пахнущий глиной тоннель. В конце блестели стальные двери – лифт, путь наружу. Джулия в отчаянном ужасе бросилась к ним. Однако за долгие дни внутри проектора она ослабла и, кое-как добежав до лифта, бессильно привалилась к стене, хватая ртом воздух.
Ослабела и ее решимость, поэтому дальше Джулия не пошла.
Этот мир – прежний. Все так, как должно быть.
Не важно, настоящий он или только кажется. Он такой, какой есть, или каким она его представит. Так в чем разница?..
Она стояла у лифта, пытаясь отдышаться.
Мэрилин выбежала вслед за ней.
– Джулия, что случилось?
– Все хорошо. Правда. Потянуло вдруг на свежий воздух. Все, сейчас уже легче.
– Пойдем обратно, подождем в кабинете.
Никак не переведя дух после забега по коридору, Джулия смотрела на Мэрилин. Она вдруг поняла, что, даже если проведет с подругой остаток жизни, не спуская с нее глаз, все равно не будет до конца уверена, настоящая ли та.
Что, если Мэрилин исчезнет, как только Джулия отвернется? И вновь появится, стоит на нее взглянуть?
– Дэвид Хакман еще не вернулся? – произнесла она как можно спокойнее.
– Спросим у Элиота. Он наверняка знает.
– Хорошо.
Они пошли обратно к кабинету, но как только Мэрилин открыла дверь, Джулия опять бросилась бежать, только уже в другую сторону – по темному тоннелю в самое сердце Мэйден-Касла. Мэрилин кричала что-то сзади, звала доктора Элиота.
Джулия свернула за угол, пронеслась мимо конференц-зала и вбежала в зал с проектором.
Суматоха там уже улеглась, всех участников, видимо, забрали. Лишь в углу стояли две каталки, и возле них дежурили санитары. Рядышком наготове лежали кислородные баллоны и одеяла, на подносе – шприцы и ампулы. Рядом с санитарами стоял доктор Троубридж.
Он обернулся на звук шагов.
– Доктор Элиот вас осмотрел? – спросил он Джулию.
– Да. Сказал, я в порядке.
Она в порядке, потому что этого хочет. Если вообразит себя больной, ей тут же станет плохо.
– Вам не мешало бы отдохнуть, – заметил Троубридж.
– Я здесь пока побуду… Доктор Элиот велел его дождаться.
Троубридж отвернулся, и Джулия медленно пошла, вроде бы слоняясь от скуки, вдоль длинного ряда ящиков. Почти все были открыты, словно в зале побывали грабители, перевернув все вверх дном в поисках ценностей. Закрытыми оставались лишь два ящика, пряча свое живое содержимое от чужих глаз.
Джулия старалась представить, что происходит в голове у обоих мужчин. Проекция теперь держится на двух личностях, которые к тому же в состоянии конфликта – и осознанного, и подсознательного.
Она подошла ближе к ящику, где лежал Дэвид. На белой карточке, прикрепленной к дверце, чернело его имя, напечатанное мелкими буквами.
Троубридж стоял спиной, разговаривал с санитарами. Джулия взялась было за ручки, но тут же отпрянула.
Она хотела увидеть Дэвида – и ужасно этого боялась.
Снова нахлынули эмоции, как при разговоре с Элиотом, и Джулия сдавленно всхлипнула. Чтобы не выдать себя, притворилась, будто кашлянула. Впрочем, Троубридж по-прежнему не обращал на нее внимания.
Джулия опять взялась за ручки и изо всех сил потянула ящик на себя. Тот, застряв на секунду, мягко скользнул наружу.
На каталке лежал Дэвид Хакман, и когда Джулия увидела его, то едва удержалась от крика.
Он не двигался, будто мертвец, но глаза под веками метались, а грудная клетка чуть заметно опадала. С последнего раза он стал выглядеть хуже, чем прежде: кожа побелела, а плоть обмякла, точно истаяла. Слипшиеся волосы отросли, длинные ногти скрутились, вонзаясь в ладони.
Джулия в порыве отчаяния прижала руку к его груди.
Что-то подсказывало ей: он уже не вернется; отныне его место в Уэссексе, он стал частью того мира, который помогал создать.
И ей было больно оттого, что он там, а она – здесь.
Каким взглядом Дэвид смотрел на нее тогда, из-под ступенек дамбы, когда она читала статью на том драном клочке бумаги… Сейчас, разумеется, Джулия знала, что в газете говорилась чистая правда, речь шла о событиях двухлетней давности. Очень хотелось сказать ему: ты не ошибся… Хотя разве это важно? Джулия больше не знала, что реально, а что нет, и ей было все равно. Для нее настоящим был один лишь Дэвид, а он сейчас застрял в Уэссексе.
Она снова всхлипнула и вытерла глаза салфеткой, которую до сих пор держала в кулаке. Поцеловала Дэвида и выпрямилась. Толкнула ящик, и через мгновение тот скользнул обратно. Теперь Дэвиду ничего не грозит.
Джулия оцепенело подошла к своему ящику.
Больничная пижама держалась на трех завязках, которые распускались легким рывком. Один из санитаров заметил, как она раздевается, и окрикнул Троубриджа.
– Мисс Стреттон… Вы что делаете?
Не удосужившись ответить, она нащупала на плече уголок пластыря. Потянула, морщась от боли, затем с силой дернула. Уронив пластырь на пол, увидела на повязке вперемешку с желтыми пятнами антисептической мази алые мазки крови.
Она села в свой ящик и подобрала ноги.
– Джулия! – На пороге зала возник доктор Элиот. За его спиной маячила Мэрилин. – Джулия, немедленно вылезайте! Троубридж, вытащите ее!
– Джон, я возвращаюсь в Уэссекс! – крикнула Джулия.
– Я же сказал, к проектору теперь никто и близко не подойдет! Мне велено его отключить.
Троубридж нерешительно топтался на месте, не зная, что ему делать.
– Вы не можете отключить проектор, пока внутри люди, – заявила Джулия. – Вы убьете их.
– Так распорядились попечители.
Элиот старательно уговаривал, сам подходя ближе, и Джулия знала, что, в отличие от Троубриджа, он медлить не станет. А еще она знала, чего хочет. Знала наверняка.
Желая этого всей душой, она уставилась на Троубриджа… и тот отвернулся.
Желая этого, она посмотрела на Элиота… и он замер.
Мэрилин, стоявшая в дверях, крикнула:
– Давай, Джулия! Вперед!
Джулия закрыла глаза и легла на подпорки, задохнувшись от боли, когда иглы вонзились в свежие раны. Нащупала внутри шкафа ручку. Потянула за нее слишком сильно, отчего электроды, зацепившись, рванули плоть… Но ящик уже скользил внутрь, унося Джулию в свое темное теплое нутро.
Замерцали яркие огоньки, и Джулия распахнула глаза, глядя в круглое зеркало.

Глава двадцать седьмая

Она бежала по тоннелю под Мэйден-Каслом, и грубое платье путалось в ногах. Воспоминания все до единого были на месте.
Впервые Джулия сознавала, кто она и где находится. Она помнила о спятившем вдруг Поле, о драке; помнила, как вернулась в тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год и как по этому самому тоннелю убегала от Мэрилин, а та кричала ей вслед.
А теперь Джулия опять вернулась в Уэссекс, и здесь не было ни Мэрилин, ни доктора Элиота. В тесных тоннелях ей не встретилось ни единой живой души.
Вдали мелькнули яркие огни проекционного зала, и Джулия перешла на шаг, не зная, что ждет ее впереди. Вдруг Дэвид и Пол до сих пор дерутся? Или Пол по-прежнему корчится на полу, бормоча что-то про смерть и всемогущество?
Однако в зале царила полная тишина. Казалось, прошло лишь несколько секунд с тех пор, как Джулия входила в точно такое же помещение стопятидесятилетней давности. Щурясь от яркого света, она принялась озираться в поисках Дэвида.
Вдоль стены стоял ряд плотно закрытых ящиков. В прошлый раз два из них были открыты: один для Дэвида, второй для Пола. А теперь они все выстроились глухой стеной, скрывая свое содержимое.
В центре зала под лампами валялась груда одежды.
– Дэвид? – робко позвала Джулия, и голос предательски дрогнул.
Это был первый звук, прозвучавший в безмолвии зала, и Джулия тут же испуганно замолчала: вдруг из-за угла сейчас выскочит бешеный Пол?
В тишине чуть заметно гудело оборудование.
Что произошло? В прошлом ни один из мужчин не появлялся, значит, оба остались в Уэссексе… Тогда где же они?
Их ящики закрыты. Может ли быть такое, что Пол с Дэвидом вернулись в прошлое, но Джулия об этом не знает? Вряд ли – в памяти крепко отложились две закрытые дверцы проектора, каталки наготове и халаты санитаров. Тем более что Дэвида она видела спящим буквально за пару секунд до того, как забралась в свой ящик.
И все же по собственному опыту Джулия знала, что переход из настоящего в будущее и наоборот занимает долю секунды. Не могло ли случиться такого, что Пол и Дэвид вернулись ровно в тот самый момент, когда она вошла в проекцию?
Иначе как еще объяснить их пропажу?
Она подошла к ящику Дэвида, сознавая, что один в один повторяет путь своего альтер-эго из прошлого. Та Джулия тоже искала своего Дэвида… и не нашла.
В невольном ужасе она отдернула протянутую было к дверце руку. Попятилась, отвернулась. Понемногу накатывала паника: неужели никого больше в этом мире нет?
Она чуть было не споткнулась о кучу одежды в центре зала. Опустив глаза, увидела сверху знакомый пиджак Дэвида, а под ним аккуратно сложенные брюки.
Джулия потрогала пиджак – еще мокрый после дождя. Подняла его и прижалась к ткани щекой, бережно баюкая в руках. Под наплывом чувств уронила пиджак и выкрикнула имя Дэвида.
И вдруг, чуть слышно:
– Джулия…
Его голос!
Она ринулась на другой конец зала, схватила ручки его ящика и дернула со всей силы. Ящик выскользнул наружу. Дэвид, голый, лежал там. Он был в сознании и, кажется, изрядно напуган, потому что вскинул голову еще до того, как ящик выехал полностью, и крепко приложился лбом о металлическую перегородку.
Выглядел Дэвид, в отличие от прошлого раза, здоровым и крепким… а еще забавно корчил гримасы от боли вперемешку со смехом.
Джулия громко, почти истерично захохотала, радуясь, что он жив и здоров.
– Ох, Дэвид…
– Хватит смеяться! Лучше вытащи меня отсюда! Я уж думал, до конца дней здесь застряну.
Она упала на колени, положив руку ему на грудь, и прильнула щекой к плечу, а Дэвид обнял ее, притягивая ближе.
И вдруг снова поморщился от боли.
– Эти иголки… такие колючие.
Она тут же вскочила и помогла ему слезть с электродов. Дэвид уселся, как и она в свое время, низко опустив голову, потер шею рукой. Джулия полезла взглянуть, что с ранками, но иглы едва-едва проткнули кожу, и на верхней части спины виднелась разве что бледная сыпь.
Джулия крепко обняла его и не отпускала несколько минут, думая лишь о том, что он здесь и никуда больше не денется.
И только потом спросила:
– Дэвид, что здесь было? Почему ты не вернулся в прошлое?
– Я сделал все, как ты сказала… Однако ничего не произошло. Лежал, смотрел на свое лицо и думал, когда же, черт возьми, это случится, а потом услышал, что ты меня зовешь.
– Ты ведь должен был вернуться… Проектор что, не работает?
– Не знаю, его никто не трогал. Я-то уж точно.
– Наверное, Пол как-нибудь сломал…
Дэвид выполз из ящика и подобрал свою одежду.
– Мэйсон тоже в проекторе, – сказал он вдруг.
– Вы снова подрались?
– Нет. Он только бормотал что-то, меня не замечая. Все твердил, что надо отправиться за тобой в будущее. Залез в свой ящик и закрылся изнутри. Я подождал немного, а потом решил вернуться сам. Как видишь, не сработало.
– И все же, почему?..
– Наверно, у меня иммунитет.
Он сказал это в шутку, но у Джулии в мозгу будто щелкнуло: проснулась память из двадцатого века.
Когда последний раз она была в реальности, на собрании, где им представили Пола, зашла речь о том, что Энди со Стивом недавно вернулись из Уэссекса и что они показывали Дэвиду зеркала, а он не отозвался.
(И еще одно воспоминание, несколькими слоями памяти ниже: то утро в Дорчестере, когда Дэвид взволнованно рассказывал о гонке на скиммере, а рядом с палаткой толпились туристы; Стив пытался всучить Дэвиду зеркало, а Джулия внезапно отобрала его и выкинула; Дэвид и глазом не повел, только назначил вечером свидание, и Стив понуро ушел из палатки.)
Дэвид провел в Уэссексе более двух лет; может ли быть такое, что он утратил восприимчивость к гипнозу? И теперь не реагирует на зеркала в проекторе так же, как не замечал зеркал эвакуаторов?
– У тебя, наверное, тоже иммунитет, – добавил Дэвид. – Раз ты еще здесь.
– Я здесь, потому что вернулась. Послушай… – Джулия отобрала у него брюки, которые он собрался надеть, и вытащила из заднего кармана ту самую вырезку. – Все, что здесь сказано, – чистая правда. Когда я легла в проектор, то попала обратно в двадцатый век. И сразу же вспомнила, кто я и откуда. На самом деле нас с тобой здесь не существует, но это не важно! Друг для друга мы реальны. Я видела, что там происходит, в настоящем. И там жить не хочу. Пришлось вернуться к тебе.
Как же рассказать ему обо всем, что удалось вспомнить? О попечителях, об отношениях с Полом Мэйсоном, об амнезии остальных участников?
И о настоящем Дэвиде – бледном, отекшем, полумертвом… Если когда-нибудь он сумеет вернуться в реальность, выживет ли вообще?
– Дэвид, теперь существует и вторая проекция! Когда Пол Мэйсон… не знаю, как объяснить… В общем, он создал другой вариант прошлого. Я решила сперва, что попала домой. Но на самом деле тот двадцатый век был ненастоящим, он был проекцией… той самой, где напечатали эту газету!
Дэвид нервно рассмеялся и отобрал у Джулии вырезку.
– Сперва я говорил, что нас не существует, теперь ты говоришь, что не существует и газета.
– Именно так. – Она вспомнила страшный переполох в проекционном зале. – Многие там… в новой проекции сошли с ума.
– Но ты уцелела.
– Да… Я знала, во что верить… знала, что реально.
– Что же?
Джулия качнула головой и улыбнулась.
– Если ты, Дэвид, сам не знаешь, я сказать не могу.
Он уже полностью оделся и теперь расправлял воротник рубашки, сосредоточившись на столь обыденном занятии, лишь бы не думать о немыслимом.
– Дэвид, неужели ты не понимаешь? Изначально в газете про нас говорилась правда, однако теперь все не так. Когда мы встретились, то были не более чем проекциями из прошлого. Но Пол Мэйсон все изменил. Его проект переделал прошлое. Создал новую реальность, не ту, откуда мы пришли, а очень на нее похожую. Его эксперимент удался, я знаю, я была там! Теперь проекция стала двухсторонней: люди из Уэссекса, созданные в прошлом, в свою очередь сами проецируют то прошлое, откуда пришли. И это оказалось чересчур, поэтому многие сошли с ума.
Джулия запустила руку в волосы – те до сих пор не высохли после дождя, под которым она бродила всего час назад.
– Кажется, я и сама начинаю терять рассудок…
Она подошла к проектору и взялась за ручку первого попавшегося ящика.
– Если Уэссекс до сих пор не более чем проекция, то ящик будет пуст. Альтер-эго либо исчезает совсем, либо живет здесь обычной жизнью. Но что сейчас внутри? Есть там кто… или ящик пуст?
Дэвид оставил воротник в покое и задумчиво глянул на Джулию. Мятую вырезку он выронил, та теперь валялась на полу возле чужой одежды.
– По-моему, ящик открывать не стоит…
– Я должна!
Джулия потянула за ручку, и ящик, как всегда после секундной заминки, выскользнул из пазов. Внутри лежал Нэйтан Уильямс. Без сознания, но живой. Грудь поднималась и опадала, под веками двигались глазные яблоки.
– Он внутри проекции, Дэвид. Разум у него функционирует.
Она распахнула второй ящик, потом третий. Везде лежали люди, знакомые, родные.
Джулия тихонько закрыла ящики. Она видела их новую проекцию, знала, где они сейчас находятся.
– А в свой ящик заглянуть не хочешь?
– Нет!
– А надо бы. Он ведь пустой?
– А как иначе?.. Я-то здесь!
– Вдруг ты тоже плод своего воображения, как и я?
– Дэвид, хватит! Я не хочу этого знать!
Ее собственные аргументы Дэвид обернул против нее самой, и это было уже слишком. Она попятилась: шаг, другой, пока не уперлась спиной в противоположную стену. Теперь между ней и Дэвидом была груда одежды… в которой рядом с мокрым плащом валялось бурое платье вроде того, что носила Джулия. Она посмотрела на себя. Подол, не прикрытый плащом, намок от дождя и потемнел. Он противно и липко путался в ногах, когда она бежала по тоннелю.
Второе платье на полу тоже было мокрым.
Одна Джулия побывала в фальшивом прошлом и сохранила рассудок. Только она вернулась и не утратила при этом память. Она была в Уэссексе. В будущем, в настоящем, сейчас.
Дэвид рывком выдвинул нужный ящик и заглянул внутрь. Пару секунд он не двигался, потом сказал:
– Думаю, тебе лучше самой взглянуть.
– Нет, я не хочу!
Джулия и отсюда, с другого конца комнаты, видела пару босых белых ног.
– Ты такая же, как остальные. Лежишь здесь и видишь проекцию, а еще стоишь там и сама являешься проекцией.
– Дэвид, прошу, закрой ящик!
Он посмотрел на нее и ухмыльнулся.
– А голышом ты такая красивая. Иди, сама взгляни.
Она не могла шелохнуться, не могла отвести взгляд.
– Дэвид, умоляю, закрой!..
Тот, словно бы очнувшись, стер с лица ухмылку и торопливо задвинул ящик на место.
– Джулия, я так и не понял: ты настоящая? А я?
– Все, я больше не могу об этом думать. – Иначе упадет в обморок, а то и вовсе свихнется, как остальные. – Мы настоящие, если будем так считать. Я знаю только одно – что люблю тебя. Это ведь правда?
– Для меня – да.
Он подошел к ней и обнял.
– Прости. Не надо было так… Не надо было лезть в твой ящик.
– Наверное, все-таки надо. Должны же мы знать… Хотя разницы никакой.
– И что теперь делать? – спросил Дэвид. – Останемся здесь?
– А ты не хочешь?
– Я о том, можно ли вообще здесь оставаться?
– Нам теперь можно все, что захотим, – твердо сказала Джулия. – Пока мы абсолютно свободны.
– Почему пока?
– Когда я была там… в прошлом, то слышала, что проектор хотят отключить.
– И что тогда будет с нами?
– Кто бы знал… – ответила Джулия. – Сам Ридпат верил, что тогда люди внутри погибнут. На практике, разумеется, не проверяли.
И вдруг в голове навязчивой мухой завертелась спасительная мысль. Там, в прошлом, Элиот сказал, что попечители велели ему отключить проектор… но это было в том, ненастоящем мире, который, по мнению Джулии, создавался отсюда, из Уэссекса! И что тогда будет здесь? Где то настоящее, откуда проецировался сам Уэссекс? Может, система просто замкнулась? Один мир воссоздает другой и наоборот; теперь они зависят друг от друга?
– Джулия, нам, наверное, лучше идти, – сказал Дэвид. – Я увидел все, что хотел. Мы с тобой вместе, а больше меня ничего не волнует.
Джулия, задумавшись о своем, мотнула головой, выкидывая невеселые мысли, подняла на Дэвида глаза и увидела, как он переменился в лице – принял этот ее жест за отказ.
Она схватила его за руку и крепко сжала.
– Прости! Мне тоже все остальное не важно.
– Тогда пойдем, вернемся в Дорчестер.
Джулия вдруг испугалась того, что подстерегает их за стенами крепости. Однако Дэвид твердо решил выйти. Пришлось и ей отогнать нехорошие предчувствия.
– Как считаешь, дождь закончился? Брать мне плащ?
– Он твой?
– Нет. Я одолжила его… у Мэрилин.
У альтер-эго Мэрилин, которая ненадолго появилась в Мэйден-Касле. Теперь она исчезла, но ее плащ остался. Глядя на него, Джулия вспоминала настоящую Мэрилин, ту, другую, у которой был точно такой же плащ.
– Не бери, – сказал Дэвид. – Оставь здесь.
Говоря о плаще и погоде, о всяких глупостях, они шли к выходу. Им надо было уцепиться за что-нибудь прозаичное, конкретное, реальное – лишь бы не думать о страшном.
Оказавшись в тоннеле, однако, Джулия высвободила руку и повернулась обратно к проекционному залу. Что-то не давало ей покоя, волновало, тревожило.
– Что? – спросил Дэвид.
– Пол Мэйсон! Куда он делся?
– Я же говорил: лег в проектор вслед за остальными.
– Нет, в прошлом его не было. Я сама видела, как его ждут.
– Может, у него тоже иммунитет?
– Вряд ли. – Джулия в панике схватила Дэвида за руку. – Ты точно видел, как он ложится в проектор?
– Конечно. Он лег и закрылся.
– Когда именно?
– Буквально сразу после тебя. Минут через пять, может… Точнее не скажу.
– Но… – Джулия беспомощно глядела на Дэвида. – Но ведь Пол не возвращался. Его ждали врачи. Оставались только вы двое: ты и Пол.
– Тогда, выходит, он застрял в ящике, как и я…
Дэвид ринулся обратно в зал.
Что-то злобное внутри Джулии заставило ее крикнуть ему вслед:
– Дэвид, не надо, не выпускай!
– Если он застрял, я обязан его вытащить. Этот ящик, верно?
– Кажется, да…
Дэвид дернул на себя ящик, и внутри, качнувшись при рывке, мелькнули бледные ноги. Когда выехало и все остальное – торс и голова, – Джулию затрясло, и она прислонилась к стене. Ею по-прежнему владел злобный инстинкт, требовавший отомстить Полу за все те годы, что он над ней измывался – захлопнуть ящик к чертям, и пусть лежит там, хоть живой, хоть дохлый.
Дэвид склонился над Полом.
– Он жив? – выдавила Джулия, до боли закусив кулак.
– Вроде дышит… Но глаза закрыты.
– Он что, в проекции?
– Не знаю… Сама лучше взгляни.
Она даже на свое тело не смогла посмотреть, что уж говорить про Пола. Всю сознательную жизнь она ощущала над собой его власть; сперва он давил на нее своим присутствием, затем незримо, на расстоянии. А потом вдобавок разрушил все, что ей было дорого.
– Дэвид, закрой ящик.
– Сперва скажи, что с ним.
– У него глаза двигаются? Ну… под веками?
– Да, есть немного.
– Значит, он в проекции.
Дэвид по-прежнему стоял над бесчувственным телом, словно не зная, что делать. Джулия нерешительно топталась у порога.
– Пожалуйста, закрой.
– Ты сказала, в прошлом его нет… Тогда где же он?
– Да господи! – Она влетела в зал, оттолкнула Дэвида и сама схватилась за ручки ящика.
И тут увидела лицо Пола.
Он и впрямь был в проекции… Джулия боялась, что он притворяется: лежит, зажмурившись, а сам ждет возможности устроить очередную пакость. Однако паранойя была напрасной: Пол, как и все остальные, тоже впал в кому. Ему теперь не выбраться, обратного пути нет.
И Джулия глядела на него, стараясь навсегда запечатлеть в памяти. Больше она никогда его не увидит, никогда. Не спуская с Пола глаз, она толкнула ящик, и тот неторопливо покатился внутрь, на прощание лязгнув металлом.
Дэвид странно смотрел на нее – должно быть, только сейчас понял, как сильно она боялась Пола.
Джулия выдавила улыбку.
– Прости… Так было надо. Я испугалась, вдруг он очнется и снова полезет в драку. Как тогда.
Дэвид взял ее за руку.
– Не хочу даже знать, что этот Мэйсон тебе сделал.
– Уже не важно, – ответила она. Впервые сказав чистую правду.
– Пойдем. Я этим местом сыт по горло.
Они вышли из зала, оставив лампы зажженными.
На полпути к выходу Джулия вдруг произнесла:
– В прошлом его не было. Правда не было.
– Где же он?
– В будущем? Которое сам и создал?
Поднимаясь по лестнице, Джулия думала, каков тот мир, который Мэйсон себе представил и который всецело зависел от его прихоти. Может, там тоже существует ее двойник, живущий по воле Пола? Есть там хоть кто-нибудь, ему неподвластный, способный сопротивляться и вытерпеть бесконечную злобу и ненависть?
Когда-то в таком мире жила и сама Джулия. Но теперь это осталось в прошлом.

Глава двадцать восьмая

Дождь прекратился, зато ветер, казалось, стал еще холоднее. Взобравшись на земляную насыпь, Джулия с Дэвидом решили передохнуть, глядя на Дорчестер по ту сторону бухты. Вечер выдался сумрачным, и город словно тонул во мраке. Огни горели лишь на самом берегу, заливая никогда не спящий порт светом пронзительно-белых ламп. Буровые вышки работали днем и ночью, и между ними постоянно сновали баржи и буксиры.
За городом пыхтел нефтеперерабатывающий завод, выплевывая из труб рыжий от огней дым. В море ползли параллельные трубы, в целях безопасности тоже подсвеченные по всей длине. За горизонт бухты уходили десятки буровых установок, беспорядочно мерцающие огнями маяков. Они напоминали затаившуюся на шельфе армаду, которая поджидает прилива, чтобы напасть на крепость.
Еще дальше, за бухтой и городом, в ночном небе чернели уэссекские холмы.
– Давай подождем, – сказал Дэвид и сел на мокрую траву.
Джулия, хоть и продрогла, опустилась рядом и прижалась к Дэвиду, впитывая от него тепло.
Шло время. Земля была уже не такой холодной, словно согрелась от их тел. Джулия пошарила вокруг рукой – трава высохла.
– Мне больше не холодно, – сказала она.
– Мне тоже. Ветер, похоже, утих…
Тот и впрямь сменился легким бризом, невесомым и теплым.
– Джулия, где будем жить?
– Скорее всего, в Дорчестере. Все равно я больше ничего здесь не знаю.
– И будем совсем одни?
– Наверное.
Дэвид поднял руку, указывая на оранжевое пламя над трубами завода: оно понемногу гасло. Вскоре пропало совсем, а вместе с ним потухли и лампы по периметру.
– Дэвид, посмотри на трубы!
Светильники вдоль труб тоже гасли один за другим. Казалось, что трубы медленно сползают обратно в море, откуда вылезли. Вот потух последний фонарь, а вслед за ним стали выключаться и прожекторы на буровых установках: без спешки, по очереди. Вскоре осталась только одна самая большая платформа в центре бухты.
На нефтеперерабатывающий завод понемногу наползала тьма, поглощая его кусок за куском: вслед за огнями исчезали баки и трубы. В городе понемногу тускнели уличные фонари. Вскоре единственным источником света осталась платформа в бухте, но потом и она пропала.
Тучи над головой разошлись, показав звезды. Дорчестер, черный и тихий, молча застыл на своих холмах. На улицах царила тьма, гавань опустела.
Долгое время ничего не происходило, и Джулия в руках Дэвида понемногу задремала. Здесь, на крепостном валу, было тепло и уютно, словно он дышал жизнью. Сладко пахло цветами и жарким летом.
И вдруг вдали что-то бахнуло, по заливу от острова Пербек до уэссекских холмов эхом прокатился грохот.
Джулия, вздрогнув от неожиданности, спросила:
– Это еще что?
– Бландфортская пушка. Начинается прилив.
Было слишком темно, чтобы видеть волну, однако и Дэвид, и Джулия вдруг подумали об одном: что грядущий прилив очистит гавань от грязи, пригнав с океана на севере свежую, чистую, живую воду.
А город вдруг замерцал гирляндами огней, развешанных на деревьях вдоль берега. Они отразились в воде, пока еще тихой и спокойной, не взбаламученной рябью прилива.
В Дорчестере зажигались уличные лампы, из окон и дверей полился желтый свет. Гавань оживала: у причалов закачались, запрыгали на первых волнах яхты и катера. Даже сюда, на другой берег, донеслись голоса, музыка и смех. Вскоре вспыхнули огни в ближайшем ресторане – там, на веранде, убирали столики, чтобы освободить танцпол для толпы веселых гостей.
Джулия с Дэвидом уснули прямо там, на крепостном валу, в обнимку.
Проснулись они вскоре после рассвета, и желтое солнце, не успевшее еще взобраться высоко, ярко блестело в чистом лазурном небе над холмами.
Держась за руки, они направились в Дорчестер, ступая по белоснежному песку пляжа, с которого прилив за ночь унес весь мусор. Из мечети на окраине города воззвал муэдзин.
Потом, когда они шли по набережной, глядя на кафе и магазинчики, еще не открывшиеся с утра, в пустую бухту неспешно вползла вереница рыбацких лодок, возвращавшихся с ночным уловом.

Глава двадцать девятая

С юго-востока дул сильный ветер, и воды Бландфортского пролива шли крутой рябью с белыми пенными шапками. Дэвид Хакман, с головы до ног затянутый в гидрокостюм, холодного ветра не чувствовал, но доска уже несколько раз норовила выскользнуть из-под ног.
Для катания на волне условий лучше не придумать. Сезон практически завершился, любители наконец разъехались, и, хотя благодаря теплой погоде в Дорчестер вновь хлынули туристы, отчего бары и кафе не спешили закрываться на зиму, волну теперь приходилось делить не более чем с десятком самых стойких гонщиков. Толчеи на гребне не было, ветер стал попутным, а прилив – по-осеннему высоким, поэтому за последнюю неделю Хакману удалось прокатиться на гребне целых четыре раза.
Правда, он все еще ждал ту, самую идеальную волну, которая поставит в этом сезоне точку. Теперь, катаясь едва ли не каждый день, он свел знакомство со многими гонщиками из Чилд-Окфорда. Каждый из них искал свой идеал: удачное стечение нужной высоты, скорости и времени.
Хакману пока хватило бы прокатиться через весь пролив и не угодить, как всегда, в водоворот. До сих пор он либо срывался с доски в самый последний момент, либо падал в гигантскую водяную воронку, когда его накрывало гребнем. И не важно, что волны становились все выше и быстрее, будучи не по зубам даже самым опытным гонщикам. Тридцать ли метров, как на прошлой неделе, шестьдесят – главное, чтобы волна оказалась той самой, подходящей.
Правда, последнее время все чаще ходили слухи, что из-за слишком больших волн гоночный сезон вот-вот закроют: кое-кто из спортсменов получил серьезные травмы. Завсегдатаи поговаривали, что нынешние волны почти не уступают тем, которые бывают во время зимних штормов, а на тех кататься, как известно, могут одни лишь безумцы.
Хакман благодаря регулярным тренировкам держался на доске уверенно, однако, дожидаясь выстрела пушки, все равно ездил из стороны в сторону, привыкая к ветру. На гребне ветер станет его главным противником.
Наконец бахнула пушка. Хакман, как и все прочие, тут же повернул голову на север, к Сомерсетскому морю, надел маску и включил подачу кислорода.
Доску вдруг накренило: пошла волна. Как всегда, Хакман держался ближе к уэссекскому берегу, поэтому, когда стала нагонять волна, другие гонщики оказались гораздо выше, едва ли не на полпути к вершине.
Приходилось гнать во всю мощь двигателя. Хакман, пытаясь ускользнуть от гребня, все прибавлял и прибавлял газу, но волна неотвратимо настигала. Она неслась с такой скоростью, что при каждом повороте доски Хакман взлетал метров на десять. Чтобы не очутиться на гребне раньше нужного, надо ехать еще быстрее!
Кое-кто из гонщиков уже упал, угодив доской в зыбкую рябь. Для них гонка на сегодня закончилась: даже если удастся быстро вскарабкаться на скиммер, никакого двигателя не хватит, чтобы догнать волну и взлететь на гребень по заднему склону.
До конца пролива оставалось меньше сотни метров: самый трудный, самый ветреный участок. Каждый сгусток пены, каждый всплеск воды становился непреодолимым препятствием. При малейшем повороте под доску забирался ветер, норовя ее перевернуть.
Расчет был точным: до конца пролива оставалось меньше пятидесяти метров. Чуть приглушив двигатель, Хакман позволил волне забросить его на самый верх. В тот же миг гребень стал скручиваться. Теперь приходилось ехать против ветра, и нос скиммера ощутимо отрывало от воды, словно притормозившей под напором воздуха.
Миновав устье пролива, волна, набекренив пенный гребень, стала разбухать.
Хакман переступил вперед, на самый край доски, направляя скиммер вниз, вбок, сквозь рваную пену; вода на миг сомкнулась вокруг серо-зеленой мешаниной… Волну над ним ломало: ужасно медленно и величественно.
Однако налетевший вдруг ветер выдернул скиммер из-под ног, и Хакман, судорожно взмахнув руками, упал.
Внезапно стало тихо. Истошное завывание ветра, гул двигателя, рев воды – все замолкло.
Хакман застыл посреди неба, голый, в полном одиночестве.
Медленно, очень медленно он перекатился на живот.
Волна, скалы и море под ним исчезли. Хакман висел над ярко-зеленым лугом, по которому россыпью стояли коттеджи с живой изгородью. В стороне шла дорога, по ней ехали машины, сверкая на ярком солнце металлическим кузовом. Позади, там, где прежде был пролив, в долине между холмами, желтыми от осеннего тумана, разлегся крохотный город. Оттуда тянуло древесным дымом, бензином и скошенной травой.
Чувствуя, что вот-вот упадет, Хакман замахал руками, словно это могло его спасти, но лишь развернулся вбок, к югу. Повиснув в небе, он глядел на Пербекские холмы, за которыми искрилось серебристое море.
А потом с силой зажмурился… но когда вновь открыл глаза, ничего не изменилось.
Посмотрев вниз, Хакман впервые осознал, на какой огромной он высоте, и словно бы этим отпустил то, что его держало. Он стал падать. В ушах взревел воздух, на грудь и живот навалилась страшная тяжесть. Земля вздыбилась, готовая встретить роковым ударом, и Хакман испуганно замолотил руками и ногами.
Падение тут же прекратилось, и он снова завис, хоть и гораздо ниже прежнего. Теперь с дороги был слышен рев двигателей: какой-то мотоцикл, истошно гудя, обгонял грузовик с прицепом.
Хакман пожелал подняться выше… и, ощутив давление воздуха на спину, взмыл в небо. Достигнув прежней высоты, он вновь обернулся к зеленым лугам с лесистыми холмами и пастбищами.
Этот пейзаж явился из самых глубин памяти; то были отголоски сна, старого и давно позабытого. Несуществующий мир, которому не суждено воплотиться в реальность. Продукт подсознания, не поддающегося контролю. Что-то возникшее вопреки желанию, вопреки сознательной воле.
Однажды Хакман уже отверг настоящую жизнь ради иллюзии – и теперь вновь сосредоточился, делая свой выбор.
Голый торс вновь облепило гидрокостюмом, блестящим от соленых искр. Грудь и спину тесно сдавили защитные накладки. Вокруг головы обернулось нечто черное и мягкое, перед глазами потемнело: на лицо упал щиток шлема.
Баллон на спине зашипел кислородом, и Хакман глубоко вдохнул.
Он сосредоточился и ощутил под ногами шероховатую поверхность скиммера. На правой лодыжке сомкнулось кольцо управления двигателем.
Хакман чуть наклонился вперед и опустил нос скиммера. Подул ветер, и доска в ответ заходила ходуном.
Его накрыло сумраком: над головой нависла волна, и ее почти отвесный склон заиграл на солнце осколками битого зеркала.
Волна шелохнулась было, но тут же вновь замерла, словно в кинопроекторе застряла пленка, – ее остановил Хакман, испугавшись падения, и получше разместил на воде скиммер. И все же в какой-то момент он потерял контроль. Нос скиммера повело, лишь отчаянным взмахом рук удалось удержаться на ногах. Скиммер тяжело погрузился в воду, и тут же взревел двигатель, едва не опрокинув гонщика. Хакман поднял голову: над ним смыкалась черная труба гребня. Трепеща от ужаса, он ринулся вниз по водяному склону.
Секундой позже позади рухнула волна, засыпая пеной и брызгами, норовя дотянуться до него, ухватить… Однако он держался, гнал вперед, опередив гребень на считаные метры, не угодил на сей раз в крушащий черный водоворот. И наконец вышел в открытые воды Дорчестерского залива. Скиммер скакал по зыбкой глади, а волна неистовствовала, ревела за спиной…
Растекаясь по заливу, волна теряла высоту и скорость, и вскоре Хакман свернул на запад и направился к Дорчестеру. Проезжая мимо пляжей, где до сих пор под цветными зонтиками нежились туристы, он невольно помахал им рукой, пытаясь хоть немного выразить бушевавший в душе восторг.
Позже вечером они с Джулией пошли в ресторан поужинать морепродуктами и по дороге задержались у палатки с товарами из Мэйден-Касла. Как всегда, за прилавком стояли Марк и Ханна; сегодня к ним присоединилась новенькая помощница. Девушка с любопытством поглядывала на Дэвида и Джулию, но предлагать ничего не стала.
Когда они отошли от палатки, к ним вдруг подскочил торговец в одеждах из крепости.
– Эй, сэр, не хотите ли взглянуть?
Он протянул Хакману небольшое круглое зеркальце.
– Нет, спасибо, – вежливо ответил Хакман, и Джулия, засмеявшись, прильнула к его плечу. Они зашагали в сторону бара, а за спиной вдруг раздался гневный женский крик и звон битого стекла.

Фуга для темнеющего острова

Посвящается моим друзьям

Предисловие

Я написал «Фугу для темнеющего острова» в 1971 году, годом позже она была опубликована отдельной книгой. Хотя она во многом посвящена политике и актуальным проблемам своего времени, политическим романом я бы ее не назвал. В первую очередь это художественное произведение.
Тогда я был молодым, начинающим писателем и нащупывал собственный стиль. Британская фантастика славилась своей традицией так называемого «романа-катастрофы». Особенной популярностью такие романы пользовались в 50-е годы. Джон Уиндем, Джон Кристофер, Чарлз Эрик Мейн, Джей Ти Макинтош и другие сочинили немало изобретательных сценариев конца света и считаются одними из основоположников жанра. К началу 70-х в жанре наблюдалось некоторое затишье, и я задумался, возможно ли сказать в нем нечто новое, что имело бы отношение к современности.
Не случайно, что пик популярности романов-катастроф пришелся на 50-е. В памяти людей еще свежи были ужасы Второй мировой. Европа – в том числе и Великобритания – переживала трудные времена: экономика в упадке, города разрушены, еды и энергоресурсов не хватает. Добавьте сюда еще отголоски развала империи. Писатели и критики неоднократно отмечали, что период написания, скажем, «Дня триффидов» Уиндема и «Долгой зимы» Кристофера отличался удивительной беспросветностью, причем как прошлого, так и будущего.
К началу 70-х все коренным образом изменилось. Великобритания вновь стала процветающей страной, где поощрялось творчество, и каждому открывались широкие возможности. От уныния не осталось и следа. В подобном контексте мой замысел вернуться к жанру катастроф казался чем-то из ряда абстрактных писательских упражнений.
Похоже, так думал не я один. В 1968 году июльский выпуск журнала «Нью Уолдз» вышел с обложкой американского режиссера Стивена Двоскина: черный фон и несколько простых слов: «В чем именно состоит природа катастрофы?» Понятия не имею, что Двоскин хотел этим сказать, но меня вопрос очень зацепил. Я обратился к романам-катастрофам, пытаясь понять, в чем же суть описываемых в них событий. Все подобные произведения посвящены тем или иным внешним факторам, которые приводят к упадку цивилизации, однако, на мой взгляд, главное в любой катастрофе – это то, как она отражается на самих людях.
Раскручивая эту мысль, я пришел к тому, что сосредотачивать внимание надо не на глобальном масштабе бедствий, а на переживаниях рядовой жертвы.
Впрочем, без глобального бедствия тоже не обойтись.
Для Великобритании 1971 год отличался относительной стабильностью, тем не менее общество переживало два весьма значительных потрясения.
Во-первых, это, конечно же, конфликт в Северной Ирландии между католиками и протестантами. Он освещался ежедневно по телевидению и в газетах, и не было британца, который бы про него не знал. С каждой неделей уровень насилия только рос, и казалось, что никакого выхода нет. Сами религиозные распри меня волновали мало; гораздо страшнее был тот разгул хаоса и беспорядка, которым они сопровождались. Многим пришлось покинуть свои дома, улицы перекрывали баррикадами, появлялись военизированные группировки, целые полицейские подразделения вместо того, чтобы поддерживать нейтралитет, становились на ту или иную сторону. В ход шли заминированные автомобили и огнестрельное оружие, случались избиения и массовые стычки. Список можно продолжать.
Я попытался представить, что было бы, если бы подобный конфликт охватил всю страну, и многие мои страхи нашли отражение в «Фуге для темнеющего острова». Однако мне по-прежнему не хватало вменяемого глобального повода, который мог бы повлечь за собой подобные последствия.
В 1971 году во главе Соединенного Королевства стояло слабое консервативное правительство под руководством Эдварда Хита. Новым источником проблем становилась Африка. В поисках работы большое количество жителей Индостана хлынуло в страны на востоке континента. Гражданство этих мигрантов часто было спорным: по национальности они принадлежали к индийцам или пакистанцам, а вот паспорта имели британские. В начале 70-х в Кении и Уганде к власти пришли диктаторы, и многие мигранты были вынуждены переехать в Великобританию. Их счет шел на десятки тысяч, в связи с чем агитаторы из ультраправых стали активно раздувать расистские настроения в обществе. В частности, Энох Пауэлл, один из виднейших консерваторов, выступил с несколькими речами, разжигающими межнациональную рознь, предрекая, что страна утонет в «реках крови». К счастью, этот неприятный эпизод в истории Великобритании скоро прошел. Беженцы довольно быстро и безболезненно ассимилировались в нашем обществе.
Представив, что будет, если подобный кризис произойдет в масштабах всей Африки, я понял: именно такой глобальной катастрофе под силу породить хаос и насилие, которые я хотел описать в романе.

Данная версия «Фуги» заново вычитана и отредактирована. Я много лет искал возможности переработать этот текст. Тому был ряд причин.
Главная состоит в том, что со временем поменялось мое отношение к теме, поменялись настроения в обществе, даже язык поменялся. Если раньше я мог себе позволить говорить о глобальной катастрофе с иронией, порой вольно, сейчас велика вероятность, что мои слова будут неверно истолкованы.
Особенно ярко это выразилось в двух обзорах, напечатанных в журнале «Тайм Аут» (он характерен тем, что всегда идет в русле господствующего политического течения) с промежутком всего в несколько лет. В первом обзоре, сразу после выхода книги, «Фугу» хвалили, даже превозносили за яркую антирасистскую позицию и убедительное изображение того, в какой хаос ввергают страну радикалы. Позднее, когда роман перепечатывали, вышел новый обзор (критик другой, но общественные взгляды остались в целом те же). В нем меня разнесли за пропаганду расизма и поддакивание ультраправым.
Поскольку, повторюсь, роман не задумывался как политическое высказывание, я считаю, что оба критика неправы, однако меньше всего мне понравилось быть причисленным к расистам. Примерно тогда я и решил когда-нибудь переработать текст. И вот наконец это случилось. Я постарался убрать из повествования все, что можно трактовать в пользу той или иной позиции, хотя, должен признаться, чрезмерную политкорректность не поддерживаю.
Была и другая причина. «Фуга для темнеющего острова» – моя первая попытка написать серьезное произведение на серьезную тему. Задачу я поставил сложную, масштабную, и работалось над ней непросто. Кроме того, в то время у меня еще не было наработанного стиля, и я легко поддавался влиянию извне. Тогда в моду вошло сухое, отстраненное повествование. Увлеченный этим феноменом, я зачитывался не только фантастами «новой волны», но и американскими писателями, в частности Ричардом Бротиганом, Куртом Воннегутом и Ежи Косинским. Мне нравился их стиль изложения, позволявший изображать напряженные или ужасные события без эмоциональных оценок. На мой взгляд, это только подчеркивало напряженность и ужас происходящего.
Однако теперь, сорок лет спустя, я не думаю, что такая степень отстраненности пошла роману на пользу. Определенная бесстрастность повествования сохранена, при этом новое издание все-таки получилось эмоциональнее, недостатки персонажей выписаны четче, боль и злость выражены более явно.
Сюжет не претерпел никаких изменений, я лишь постарался найти более убедительные средства для его передачи. В тексте нет никакого «осовременивания». Все описанные в романе ужасы происходили еще до того, как мир узнал, что такое глобальный терроризм. В реалиях дня сегодняшнего они оценивались бы иначе, поэтому считайте, что перед вами слепок прошлого. В этом прошлом также не было электронной почты, DVD, Интернета, камер видеонаблюдения, мобильных телефонов, продуктов с ГМО, лазерной хирургии, спутникового телевидения; Великобритания не была членом Евросоюза, у Европы не было единой валюты… и так далее, и тому подобное. Любое из этих «новшеств» повлияло бы на сюжет и повествование самым непредсказуемым образом.
Кристофер Прист 

У меня светлая кожа, русые волосы, голубые глаза. Я высокого роста, одежду предпочитаю сдержанную: блейзер, вельветовые брюки, шелковый галстук. Ношу очки для чтения, но скорее по привычке, чем по необходимости. Время от времени курю, иногда выпиваю. В бога не верю, в церковь не хожу, хотя другим не запрещаю. Женился по любви. Обожаю свою дочь, Салли. К политике равнодушен. Меня зовут Алан Уитмен.

* * *

Кожа у меня смуглая от грязи, волосы сухие, в соляном налете, голова чешется. Глаза голубые. Я высокого роста, одежду не менял уже полгода, давно не мылся. Очков у меня не осталось, привык обходиться без них. Курю много, но только когда попадаются сигареты; раз в месяц напиваюсь. В бога не верю, в церковь не хожу. Мой последний разговор с женой закончился ссорой, о чем теперь жалею. Обожаю свою дочь, Салли. К политике по-прежнему равнодушен. Меня зовут Алан Уитмен.

* * *

Впервые я увидел Рафика в деревушке, разрушенной в ходе артобстрела. Он мне сразу не понравился, как, впрочем, и я ему. Когда первая настороженность прошла, мы перестали обращать друг на друга внимание. Я искал еду, надеясь, что раз обстрел произошел совсем недавно, то деревню еще не полностью разграбили. В уцелевшие дома я не заходил, зная по опыту, что солдаты обносят их в первую очередь; гораздо выгоднее копаться среди обломков.
Планомерно обшаривая развалины, к полудню я набил консервами два рюкзака, а из брошенных автомобилей забрал три дорожных атласа – на обмен. За все это время с Рафиком мы больше не пересекались.
На границе деревушки я нашел поле, которое когда-то обрабатывали. В углу темнели свежие могилы; каждая отмечена доской с прибитым к ней солдатским жетоном. Судя по именам, здесь были похоронены африканцы.
Этот участок показался мне наиболее уединенным, поэтому я уселся между могил и вскрыл банку мясного рагу – отвратительного, с большими шматами жира. Я с жадностью его съел.
Перекусив, я направился к вертолету, который сбили неподалеку. Еды в нем, скорее всего, не найти, зато приборы могут сгодиться для обмена – если уцелели, конечно. Мне очень был нужен компас, хотя навряд ли его удалось бы легко извлечь, да и без внешнего питания он бы все равно работать не стал.
Когда я подошел, в кабине пилота уже возился тот мужчина, которого я видел утром, – длинным ножом пытался выковырять что-то из приборной панели. Заметив меня, он медленно выпрямился и потянулся к карману. Несколько минут мы недоверчиво изучали друг друга. Стало ясно, что мы с ним в одной лодке и мыслим примерно одинаково.
Так я попал в группу к Рафику.

* * *

Когда на выезде с нашей улицы в Саутгейте соорудили баррикаду, стало ясно, что из дома нам, скорее всего, придется уехать. Перспектива, конечно, пугала, но мы продолжали бездействовать, надеясь приспособиться к новым обстоятельствам.
Понятия не имею, кто построил эту баррикаду. Мы жили почти в самом тупике, рядом со спортивными полями, поэтому никакого шума ночью не слышали, однако утром Изобель не смогла выехать в город, чтобы отвезти Салли в школу. Она тут же вернулась домой и рассказала мне.
Впервые те необратимые перемены, которые происходили в стране, коснулись нас напрямую. Прежде баррикады в нашем районе практически не встречались.
Выслушав Изобель, я решил сходить посмотреть сам. Конструкция выглядела довольно хлипкой: деревянные балки, обмотанные колючей проволокой, – но ее предназначение не вызывало сомнений. Вокруг толклись несколько мужчин, среди них я узнал кое-кого из соседей.
На следующий день мы сидели дома, когда снаружи послышались крики и шум: выселяли семейство Мартинов, жившее напротив. Мы с ними и так почти не общались, а после нашествия африммов они стали совсем нелюдимыми. Винсент Мартин, высококлассный технический специалист, работал на авиационном заводе в Хатфилде. Его супруга сидела дома, воспитывала троих детей. Родом Мартины были с Карибских островов.
Выселением занималась уличная дружина, но на тот момент я в ней еще не состоял. Впрочем, в течение недели всех мужчин записали в дружинники, а их родственникам выдали пропуска, которые надлежало постоянно носить с собой. Эти пропуска быстро становились самым ценным имуществом. Притворяться, что происходящее нас не касается, больше не получалось.
Машинам разрешалось проезжать только в определенное время, и те, кто нес вахту на баррикаде, следили за графиком неукоснительно. Наша улица выходила на шоссе, парковаться на котором после шести вечера официально запрещалось. То есть, если вы не успели вернуться домой до закрытия баррикады, нужно было искать место для стоянки. По мере того как жители соседних улиц перенимали наш опыт и тоже перекрывали въезд на свою территорию, оставлять машину приходилось все дальше от дома, а идти пешком в темное время было небезопасно.
Обычно улицу патрулировали по двое, иногда по четверо, а вечером накануне нашего отъезда дружину нарастили до четырнадцати человек. Я ходил в патрули трижды с разными напарниками. Порядок простой: один берет ружье и становится на баррикаду, а второй четыре раза обходит улицу туда и обратно; потом меняются. И так всю ночь.
Когда наступала моя очередь стоять за баррикадой, больше всего меня беспокоило, что делать, если подъедут полицейские. Их автомобили мелькали на шоссе часто, правда, никогда не останавливались. Этот вопрос регулярно поднимался на совете дружинников, но ответа, который бы удовлетворил лично меня, никто не предложил. Предполагалось, что поводов для столкновений с полицией нет, хотя до всех нас доходили слухи о стычках между жителями забаррикадированных улиц и бойцами спецподразделений. По телевидению об этом не рассказывали, в газетах не писали, и отсутствие таких новостей само по себе говорило о многом.
Заряженное ружье служило для того, чтобы, во-первых, отгонять чужаков, которые хотели поселиться в опустевших домах, а во-вторых, продемонстрировать властям свой протест. Если правоохранительные органы и военные не могут или не желают защищать нас, тогда мы сами в состоянии за себя постоять. К этому, если вкратце, сводилась суть правил, написанных на обороте пропусков, и такого же принципа негласно придерживались дружинники. Мы в прямом смысле взяли закон и порядок в свои руки.
Лично мне от всего этого было не по себе. Выгоревший остов дома Мартинов постоянно напоминал о том, что дружинники не чураются насилия, а бесконечные процессии бездомных, тянувшиеся мимо баррикад, производили гнетущее впечатление.
Ночью, когда снесли баррикаду на соседней улице, я спал дома. Накануне, в связи с обострившейся обстановкой, патрули было решено увеличить, но, так как я только-только закончил вахту, меня это не коснулось.
О сражении на соседней улице мы узнали, когда неподалеку от нас раздались выстрелы. Изобель с дочкой побежали прятаться под лестницей, а я оделся и поспешил к своим на баррикаду. Дружинники мрачно смотрели на армейские грузовики и полицейские фургоны, перегородившие шоссе. Там стояли порядка тридцати солдат с оружием. Выглядели они встревоженными то ли нашей возможной реакцией, то ли, что вероятнее, приказами, которые им предстояло выполнить.
Мимо прогрохотали три водометных автомобиля. Протиснувшись сквозь военный кордон, они направились к соседней улице. Оттуда то и дело доносились выстрелы и яростные крики. Прогремело несколько гулких взрывов, и дома, примыкающие к нашим дворам, осветились красным заревом. Подтянулись еще грузовики и фургоны с подмогой. Мы просто стояли и смотрели, отлично понимая, что любые активные действия будут расценены как провокация. К тому же с одним ружьем на всех особо не повоюешь. Оно было заряжено, но припрятано. Лично я ни за что не согласился бы взять его в руки.
Всю ночь мы простояли у баррикады, прислушиваясь к шуму сражения неподалеку. С рассветом стычка понемногу сошла на нет. Мимо нас пронесли тела нескольких убитых солдат и полицейских; многочисленных раненых увозили на «Скорых».
Когда наступило утро, полиция под конвоем провела почти пару сотен белых людей к группе автобусов, стоявших у входа в метро дальше по шоссе. Некоторые шли прямо в пижамах. Поравнявшись с нашей баррикадой, люди стали кричать, требуя или умоляя впустить их, но солдаты быстро пресекли эти попытки. Я поглядел на соседей. Неужели и на моем лице застыло такое же выражение сурового безразличия?..
Мы все ждали, когда переполох утихнет, однако стрельба не утихала еще несколько часов. Машины на шоссе не появлялись – видимо, их направляли в объезд. У одного из наших с собой был радиоприемник, и мы напряженно вслушивались в новостные сводки «Би-би-си», рассчитывая узнать что-нибудь обнадеживающее.
К десяти часам обстановка наконец стала более или менее спокойной. Почти все полицейские разъехались, хотя военные остались. Да каждые несколько минут раздавались выстрелы – где-то в отдалении. Некоторые дома на соседней улице продолжали гореть, но угрозы распространения пожара не было.
При первой же возможности я ускользнул с баррикады и пошел домой.
Жена с дочкой так и сидели под лестницей. Изобель была сама не своя от страха: лицо бледное, без кровинки, зрачки расширены, речь невнятная. Салли чувствовала себя немногим лучше. Они путано и сбивчиво рассказывали, что им пришлось пережить, хоть и опосредованно: взрывы, крики, стрельба, треск и запах горящего дерева. Приготовив им чаю и разогрев еды, я пошел смотреть, какой ущерб был нанесен дому.
К нам в сад залетел коктейль Молотова и спалил сарай. Все окна с этой стороны были разбиты или растрескались, в стенах обнаружились дыры от выстрелов. Пока я изучал их, в оконный проем влетела еще одна пуля и чуть не попала в меня.
Я опустился на четвереньки и подполз к окну.
Наш двор и сад примыкал к домам на соседней улице. Приподняв голову над подоконником, я увидел, что сгорели меньше половины из них. Внутри некоторых мелькали силуэты – какие-то люди обшаривали комнаты. В саду, пригнувшись за забором, стоял невысокий мужчина в замызганной одежде. Это он стрелял в меня. Пока я наблюдал за ним, он выстрелил снова – на этот раз в дом по соседству.
Когда Изобель и Салли оделись, мы взяли чемоданы, уже неделю как собранные, и я погрузил их в машину. Пока жена методично запирала все двери и шкафы в доме, я захватил документы и деньги.
Вскоре мы уже были у баррикады. Там нас остановили.
– Куда это вы собрались, а, Уитмен? – спросил один из дружинников – Джонсон, с которым я ходил в патруль три дня назад.
– Мы уезжаем, – ответил я. – Поедем к родителям Изобель.
Джонсон сунул руку в окно и, не успел я ее перехватить, выключил зажигание, а потом забрал ключ.
– Мы никого не выпустим, – сказал он. – Если все сбегут, они же полезут сюда, как тараканы.
Подошли еще несколько мужчин. Изобель сжалась. Салли сидела сзади, и я старался не думать о том, каково сейчас ей.
– Здесь оставаться больше нельзя. Наш дом выходит окнами на ту улицу. Времени нет: не сегодня-завтра они пойдут сюда через сады.
Соседи стали переглядываться.
– Нам нужно держаться вместе. Иначе никак, – упрямо твердил Джонсон, чей дом находился на противоположной стороне.
Изобель наклонилась к моему окну и умоляюще посмотрела на Джонсона.
– Прошу вас, – сказала она, – подумайте о женщинах и детях. Неужели ваша жена хочет тут оставаться?
– Времени нет, – повторил я. – Вы же знаете: стоит африммам занять какую-нибудь улицу, через несколько дней они захватывают весь район.
– За нас закон, – подал голос кто-то из соседей, указывая на солдат по ту сторону баррикады.
– Закон тут ни за кого. А баррикаду можете разбирать – толку от нее больше нет.
Джонсон отошел от машины и обратился к одному из собравшихся. Это был Николсон, из числа руководителей нашей дружины. Они перекинулись парой фраз, и Николсон сам подошел ко мне.
– Никуда вы не поедете, – сказал он непререкаемым тоном. – Никого не выпустим. Так что, Уитмен, отвози своих домой и становись дежурить на баррикаду. Другого выхода у нас нет.
Он бросил ключ, тот упал на колени к Изобель. Она передала его мне. Я взялся за ручку и поднял стекло до упора.
– Ну что, рискнем? – спросил я, заводя машину.
Она посмотрела на окружавших нас мужчин, на баррикаду, обмотанную колючей проволокой, на вооруженных солдат, стоявших на шоссе, и ничего не ответила.
Салли заплакала.
– Папа, я хочу домой!
Я развернулся и медленно поехал к дому. Где-то по пути мы услышали женский крик. Я взглянул на Изобель. Она зажмурилась.
У дома мы остановились. Он казался таким родным, таким уютным, но из машины никто не вышел. Я не стал глушить двигатель – это было бы все равно что признать поражение.
Мы молча посидели какое-то время, а потом я повел машину дальше по улице, к спортивному полю. Выезд на шоссе перегораживала баррикада, а здесь просто натянули два мотка проволоки, даже вахтенных не выставляли. Сейчас тут тоже никого не было. Как и в других местах, ограждение вокруг спортивной площадки казалось чем-то обыденным и диким одновременно. Я остановился, вышел из машины и снял проволоку. Дальше стоял деревянный забор, который подпирали несколько кольев. Я включил первую передачу и дал газу. Забор затрещал и, наконец, завалился. Впереди открывалось пустынное спортивное поле.
Проваливаясь в канавы и подпрыгивая на кочках, мы поехали напрямик через него.

* * *

Я выполз на берег, с трудом переводя дух. Плавание в ледяной реке совершенно меня вымотало. Все мышцы ныли и дрожали от озноба. Я замер, силой воли заставляя организм согреться.
Прошло пять минут. На противоположном берегу ждали Изобель и Салли. Я прошел вверх по течению, пока не оказался точно напротив них. В руках я держал конец веревки, которую протащил с собой. Изобель сидела на земле и смотрела куда-то в сторону, вдоль реки. Салли стояла рядом и внимательно наблюдала за мной.
Я прокричал им, что надо делать. Салли наклонилась к Изобель, та затрясла головой. Я нетерпеливо ждал; мышцы начинало сводить от холода. Наконец, после очередного моего окрика, Изобель встала. Они с дочерью обвязали свою часть веревки вокруг пояса, перетянули на груди, как я их научил, и настороженно подошли к воде.
От нетерпения я, пожалуй, потянул слишком сильно. Не удержавшись на ногах, они обе шлепнулись в воду и стали барахтаться на мелководье. Изобель плавать не умела и панически боялась захлебнуться. Салли всеми силами пыталась удержать мать, чтобы та не поползла обратно к берегу.
Не давая им опомниться, я налег на веревку и вытащил их на середину реки. Когда Изобель выныривала из воды, то начинала вопить от страха и злости.
Не прошло и минуты, как я перетянул жену с дочкой на свою сторону. Салли легла в грязь и молча глядела на меня. Я ждал, что она начнет жаловаться или ругаться, но она молчала. Изобель, свернувшись калачиком, кашляла и отхаркивала воду. Придя в себя, она первым делом разразилась потоком брани. Я не стал слушать.
Вода в реке была холодной, но с холмов дул теплый ветерок. Мы перебрали свой скарб. Хотя во время переправы ничего не потерялось, все вещи промокли. По моей задумке, Изобель должна была держать наш основной рюкзак над собой, а Салли – не давать ей уйти под воду. Не вышло. Сменная одежда и еда отсырели, спички безнадежно испортились. Решив, что лучше всего нам раздеться, мы сняли верхнюю одежду и развесили ее на ближайших деревьях и кустах в надежде, что к утру она хотя бы немного просохнет.
Ночевали прямо на земле, дрожа и прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. Через полчаса Изобель уснула, а Салли все никак не могла сомкнуть глаз. Я тоже не спал, и так мы с ней пролежали почти до рассвета.

* * *

Я собирался провести ночь с женщиной по имени Луиза. Она забронировала нам номер в гостинице на Гудж-стрит, а я сказал Изобель, что пойду на полуночный митинг в колледже. Дома я мог не появляться до самого утра.
Мы с Луизой отужинали в греческом ресторанчике на Шарлотт-стрит, а оттуда, чтобы не сидеть весь вечер в номере, пошли в кинотеатр на Тоттенхэм-Корт-роуд. Название фильма не помню; помню только, что он был зарубежный и шел с английскими субтитрами. По сюжету чернокожий мужчина влюбляется в белую женщину, но их роман заканчивается плохо. Еще там было несколько откровенных сцен. Официально фильм, конечно, не запретили, однако показывали его мало где. В других заведениях, где крутили порнофильмы, регулярно проводились полицейские облавы. Этот фильм, однако, шел уже больше года, и власти вроде бы не препятствовали.
Тем не менее нам не повезло: оказались не в том месте и не в то время. Мы сидели на последнем ряду, поэтому хорошо видели, как полиция проникает в зал через запасные выходы. Стратегия была продумана и отработана до мелочей: застигнутые врасплох зрители не имели возможности покинуть кинотеатр, пока их не допросят и не установят личность. У каждой двери стояло по вооруженному полицейскому, еще с десяток сотрудников держали оцепление.
Прошла минута, другая… ничего не происходило. Фильм продолжал идти. Затем зажегся свет, но даже после этого проектор не выключили; персонажи на экране едва различимо совокуплялись, от чего сцена казалась еще более пикантной. Вдруг все оборвалось, защелкали и зашумели громкоговорители.
Двадцать минут мы просидели, не зная, что будет дальше. Один из полицейских стоял неподалеку, и я спросил у него, что происходит. Он не ответил.
Наконец зрителям, ряд за рядом, приказали подниматься и двигаться к выходу, где у каждого требовали назвать полное имя и адрес. По счастью, никаких документов у меня при себе не было, так что я рискнул сообщить вымышленные данные. Карманы мне все равно обшарили, пригрозили арестом за нарушение недавно введенного закона об удостоверении личности, но Лиз поручилась за меня, и нас отпустили.
Мы направились прямиком в гостиницу и сразу же перешли к постели. Однако я никак не мог оправиться от произошедшего. Во мне мешались злость и страх. Как Луиза ни старалась, ей так и не удалось меня возбудить. Я несколько дней провел в предвкушении этой ночи, – и ничего не вышло. Желание погасло, совсем как те кадры на экране.
Партия «Британских реформистов» во главе с Джоном Трегартом, отщепенцем из консерваторов, пребывала у власти уже четвертый месяц.
Позднее Луизу арестовали по обвинению в даче заведомо ложных показаний. Однако разыскать меня полицейские так и не смогли, поэтому в конце концов ее освободили.

* * *

Африммские группировки, по понятным причинам, были нам ненавистны. Постоянно ходили слухи о том, как они трусливы в бою и как кичатся каждой, даже самой завалящей победой.
Однажды мы наткнулись на летчика Королевских патриотических ВВС, пережившего плен у африммов. Он рассказал о жестоких пытках и прочих зверствах, которые чинились в их военных допросных центрах. Наши лишения по сравнению с этим казались обыденными, чуть ли не формальными. Летчик лишился одной ноги, а на другой ему перерезали сухожилия. При этом он считал, что еще легко отделался. Он попросил нас о помощи.
Нам не хотелось с ним связываться, и Рафику пришлось устроить голосование. В конце концов было решено донести калеку до ближайшей авиабазы, а дальше пусть добирается сам.
Вскоре после этого нас окружил африммский патруль и отвел в гражданский допросный центр.
Про летчика мы ничего не сказали, да и про поведение африммов тоже. Мы даже не пытались противиться аресту. После того как похитили наших женщин, я пребывал в каком-то отупении и все не мог выкинуть из головы мысль, что на нас охотятся. От усталости и отчаяния у меня не было сил сопротивляться, даже для виду. Остальные, надо полагать, чувствовали себя так же. Потеряв женщин, все мы превратились в сомнамбул.
Под небольшим конвоем нас отвезли к зданию на окраине захваченного африммами городка. Во дворе стоял большой шатер; нас загнали туда, приказали раздеться и отправили за перегородку, где густым паром проводилась обработка от вшей. Через несколько минут нам велели выходить и одеваться. Наша одежда лежала нетронутой там же, где мы ее бросили.
Потом нас разделили: кого увели по одному, кого по двое или по трое. Я оказался один. Нас сажали в кабинеты в главном здании и коротко допрашивали. Со мной беседовал высокий выходец из Западной Африки, одетый в бурое пальто, несмотря на работающее отопление. В коридоре стояли двое охранников в форме, в руках у них я заметил русские автоматы.
Сам допрос вышел поверхностным. Африканец просто взял у меня удостоверение личности, свидетельство о статусе, фотографию с африммским штампом и просмотрел их.
– Куда направляетесь, Уитмен?
– В Дорчестер, – сказал я: так мы все договорились отвечать в случае ареста.
– У вас там родственники?
– Да. – Я сообщил ему имена и адрес якобы своих родителей.
– Семья есть?
– Есть.
– Где она?
– Не знаю.
– Кто у вас главный?
– У нас нет главного.
Больше он ничего не спрашивал, только молча изучал мои документы. Наконец меня вернули в шатер, где мы все ждали, пока закончатся допросы. Затем двое африммов в гражданском обыскали наши вещи. Особо не копались, поэтому нашли только вилку, которую один из наших зачем-то положил в самом верху рюкзака. Пару ножей, спрятанных у меня в сумке под подкладкой, никто не заметил.
После обыска нам снова пришлось ждать, пока к шатру не подъехал фургон с большим красным крестом на белом фоне. Какое-то время назад удалось договориться о гуманитарной помощи беженцам: полтора килограмма еды с повышенным содержанием белков на человека в неделю. Однако, поскольку правила на своей территории устанавливали африммы, это количество неуклонно снижалось. Мне досталась лишь пара баночек тушенки да две пачки сигарет.
Наконец в трех фургонах нас вывезли за пределы города и оставили на дороге, очень далеко от того места, где произошел арест. Больше суток мы добирались до схрона с припасами, который устроили в спешке, когда стало ясно, что нас вот-вот накроют.
За все время вынужденного пребывания на африммской территории про похищенных женщин мы так ничего и не узнали. Ночь я провел без сна, отчаянно желая хотя бы еще раз увидеть Салли и Изобель.

* * *

В утренних новостях сообщили, что неопознанное судно, которое уже два дня плыло по Ла-Маншу, вошло в устье Темзы.
Я не пропускал ни одной сводки по радио. С тех пор как его заметили, судно не реагировало на требования остановиться и не отвечало на попытки связаться. Флагов на нем не было. Королевский ВМФ приставил к судну тральщик, но недавняя резолюция ООН запрещала прибегать к силовым мерам. Название судна было замалевано краской, однако прочитать его все же удалось. Это оказался грузовой трамп водоизмещением 10 000 тонн; зарегистрирован в Либерии и, по данным «Регистра Ллойда», недавно зафрахтован транспортной компанией в Лагосе. Впрочем, учитывая тот хаос, который сейчас царит в Западной Африке, «недавно» могло означать что угодно: от года до десяти лет назад.
В этот день занятия в колледже закончились у меня в половине первого. Ни лекций, ни семинаров в расписании больше не стояло, поэтому я решил съездить к реке. На автобусе я добрался до Кеннон-стрит, а оттуда пешком до Лондонского моста. Кроме меня, там собралось еще несколько сотен человек – скорее всего, сотрудники близлежащих учреждений. На восточной стороне моста, смотрящей по течению, было не протолкнуться.
Через некоторое время народа стало меньше – видимо, закончился обеденный перерыв, – и я смог протиснуться к парапету.
Судно показалось в половине третьего: оно шло вверх по реке, к Тауэр-бриджу. Его сопровождало множество мелких суденышек, в том числе и катера речной полиции. В толпе зашептались.
Судно приближалось к мосту, а его все не разводили. Рядом со мной стоял мужчина с небольшим биноклем; он сообщил нам, что пешеходов разгоняют, а дорогу перекрывают. Через несколько секунд половинки моста поползли вверх, прямо перед самым судном.
Совсем неподалеку завыли сирены. Я обернулся. На Лондонский мост въехало несколько полицейских автомобилей. Никто оттуда не выходил. Судно неуклонно двигалось на нас.
На катерах сопровождения включили мегафоны, пытаясь докричаться до людей на борту. Что именно кричали, мы не поняли, так как слова тонули в металлическом дребезжании. К этому моменту полицейские оцепили Лондонский мост с обеих сторон, и стало непривычно тихо. Начали разгонять толпу, но народ не слушался и снова смыкался у парапета смотреть, что будет дальше. Мимо нас проехал конный полицейский на крупной рыжей кобыле. Он приказал нам освободить мост; практически никто не подчинился.
Судно подошло уже так близко, что, казалось, можно дотянуться до надстройки. Теперь мы увидели, что на палубах полным-полно народа: кто стоит, кто лежит. Два патрульных катера доплыли до моста и развернулись навстречу приближающемуся судну. Полицейский с громкоговорителем кричал капитану, чтобы тот заглушил двигатели и приготовился принять на борт официальную делегацию.
Судно не останавливалось, продолжая медленно надвигаться на мост. Многие из пассажиров что-то орали полицейским в ответ, только нельзя было ничего разобрать.
Нос судна прошел под пролетом моста, чуть сбоку от того места, где стоял я. Я посмотрел вниз. Палуба была набита людьми до самых бортов. Многие глядели на нас, кто-то махал, остальные орали. А потом самая высокая часть надстройки посередине судна врезалась в парапет моста. Столкновение сопровождалось протяжным, жутким скрежетом металла о камень. Теперь было видно, что краска на судне грязная и отслаивается, а в иллюминаторах не хватает стекол.
Я перевел взгляд на реку. Патрульные катера и пара речных буксиров совместными усилиями стали разворачивать корму в сторону бетонной пристани Нью-Фреш-Уорф. Из трубы судна валил густой черный дым, а сзади шлейфом растекалась белая пена – значит, двигатели еще работали. Пока буксиры толкали судно в сторону пристани, металлическая надстройка с треском и скрежетом продолжала царапать мост.
На судне, снаружи и внутри, началось движение. Пассажиры хлынули к корме, многие спотыкались и падали. Когда корма врезалась в пирс, самые проворные начали спрыгивать на пристань.
Судно зажало между пристанью и мостом: нос под пролетом, надстройка у парапета, корма над пирсом. Один буксир подплыл под мост, чтобы до остановки двигателей судно вдруг не развернулось и не продолжило плыть по реке. Четыре патрульных катера подошли с левого борта, оттуда на палубу полетели крюки с канатами и веревочными лестницами. Бегущие пассажиры даже не думали скидывать их обратно. Зацепив первую лестницу, полицейские и таможенники начали подниматься на борт.
Все, кто стоял на Лондонском мосту, не сводили глаз с людей, покидавших судно. Африканские беженцы ступили на английскую землю.
Мы смотрели на них с ужасом и любопытством одновременно: мужчины, женщины, дети… Все или почти все – тощие, больные, голодные. Костлявые руки и ноги, распухшие животы, обтянутые кожей черепа с непропорционально большими глазами, груди у женщин – обвисшие и пустые, как будто из бумаги, взгляды – ожесточенные и обвиняющие. У детей подкашиваются ноги. Тех, кто не может идти сам, попросту бросают.
В боку судна открылась дверь, и оттуда на пирс выкинули трап. Еще одна толпа африканцев повалила с нижних палуб на пристань. Кто-то, не в силах идти дальше, упал на бетон, остальные двинулись к портовым складам, обтекая их или скрываясь внутри. Никто не поднимал глаза на нас, наблюдавших с моста, и не оглядывался на товарищей по несчастью.
Мы стояли и смотрели. Потоку людей, казалось, не будет конца.
Постепенно верхние палубы опустели, но беженцы все выходили и выходили откуда-то снизу. Я попробовал подсчитать, сколько человек осталось лежать – кто мертвый, кто без сознания, – но, дойдя до сотни, бросил эту затею.
Полицейские наконец сумели остановить двигатели, и судно пришвартовали к пирсу. На пристани собралось множество карет «Скорой помощи»; тех, кто пострадал сильнее всего, погрузили в машины и увезли. Однако многие сотни беженцев просто ушли – подальше от пристани и от реки, на улицы Сити, жители которого еще ничего не знали о произошедшем.
Позднее сообщили, что полиция и речная инспекция обнаружили на судне семьсот с лишним трупов, большинство из них – дети. Социальные службы насчитали четыре с половиной тысячи выживших, которых доставили в больницы и пункты неотложной помощи. Остальные, те, кто смог самостоятельно покинуть судно и начать выживать поодиночке, учету не поддавались, хотя где-то я услышал, что таких по меньшей мере тысячи три. Кого-то потом задержали, многие сумели скрыться от властей и растворились в каменных джунглях огромного города.
В конце концов полиция все же увела нас с моста под предлогом того, что после столкновения находиться на нем небезопасно. Впрочем, уже на следующий день движение снова открыли.
Так я стал свидетелем первой высадки африммов. Следом произошло еще три; затем устье Темзы перекрыли. Однако беженцы продолжали добираться до берега на лодчонках и шлюпках, которые спускались с крупных судов. Они причаливали по всему побережью – на песчаные и галечные пляжи, в крошечные гавани, на набережные приморских городов. Они выходили из воды и падали на землю, и так продолжалось круглые сутки, неделю за неделей, почти два года. Африка стала непригодной для жизни, и миллионы людей, ранее населявших ее, расползались по миру.

* * *

На дороге нас остановили полицейские. Их интересовало, куда мы направляемся, а в особенности – почему мы решили бросить дом. Изобель рассказала все: и про захват соседней улицы, и про неминуемую угрозу, нависшую над нашей семьей.
Ожидая, когда нас пропустят, Салли пыталась успокоить мать: после разговора с полицейским ее трясло от рыданий. Мне тоже хотелось плакать, но я крепился. Конечно, тяжело свыкнуться с мыслью, что мы, возможно, в самом деле лишились дома, однако за последние несколько месяцев я порядком натерпелся истерик от Изобель. Хотя с тех пор как я стал работать на текстильной фабрике – единственное место, куда меня взяли, – нам жилось довольно скверно, по сравнению с моими бывшими коллегами по колледжу мы еще неплохо устроились. Как я ни старался проявлять участие и сочувствие, все в итоге сводилось к ссорам и обидам по любому поводу.
Вскоре полицейский вернулся и сообщил, что отпускает нас, но мы должны ехать в лагерь для беженцев, который ООН обустроила в Хорсенден-Хилл, графство Мидлсекс, а не к родителям Изобель в Бристоль, как собирались. Полицейский предупредил, что гражданским не рекомендуется совершать длинные междугородние поездки в темное время суток. Мы как раз потратили весь день, кружа по пригородам Лондона в поисках заправки, где нам дали бы заполнить бензобак и еще три пятигаллонные канистры, которые я припас в багажнике. И вот начинало темнеть, а в сторону Бристоля мы почти и не продвинулись. К тому же все проголодались.
Ехали по Западному шоссе в направлении Алпертона. Пришлось сделать большой крюк через Кенсингтон, Фулем и Хаммерсмит, чтобы не соваться в огороженные африммские анклавы в Ноттинг-Хилле и Северном Кенсингтоне. Сама автомагистраль была свободна, зато чуть ли не на каждом съезде стояли баррикады с вооруженными жителями. На пересечении с Хэнгер-лейн мы, как нам объясняли, свернули с шоссе и проехали через Алпертон. По пути то и дело попадались припаркованные на обочине патрульные автомобили, возле которых дежурили по несколько десятков полицейских и миротворцы ООН в голубых касках.
У въезда в лагерь нас вновь остановили и допросили. В частности, спрашивали о причинах, побудивших нас бросить дом, и мерах предосторожности, предпринятых на время нашего отсутствия.
Я рассказал, что въезд на улицу забаррикадирован, в районе много военных и полиции, все двери в доме мы заперли, а ключи взяли с собой. Один из допрашивающих в это время делал пометки в записной книжке. Затем у меня спросили точный адрес и имена мужчин на баррикаде. Пока эти сведения передавали кому-то по телефону, мы ждали в машине. Наконец нас впустили, велев припарковаться за воротами и с вещами идти в центр приема беженцев.
Сам комплекс оказался дальше, чем мы думали, и, к нашему удивлению, состоял в основном из готовых домиков. Перед одним из них был стенд с надписями на нескольких языках, подсвеченный прожектором. Здесь вновь прибывшим предстояло разделиться: мужчин отправляли в так называемый «Распределитель D», а женщин и детей – в домик за стендом.
– Ну что, увидимся позже? – сказал я Изобель.
Она, наклонившись, коснулась губами моей щеки. Я поцеловал Салли. Затем они вошли в домик, а я остался один на один с чемоданом.
Указатели привели меня к «Распределителю D». Там мне велели сдать чемодан на досмотр и раздеться. Я нехотя подчинился, и вещи унесли. Потом меня отправили под горячий душ и заставили начисто вымыться. Выйдя из душа, я получил полотенце и какую-то грубую одежду. На вопрос, нельзя ли переодеться в свое, мне ответили отказом; тем не менее на ночь разрешили взять пижаму.
Когда я оделся, меня проводили в скромно обставленный зал, в котором было полно мужчин самых разных рас примерно в равных пропорциях. Они сидели на скамейках, ели, курили и разговаривали.
Мне показали окошко, где выдают еду. Я взял миску, перекусил, но не наелся. Впрочем, оказалось, что, если хочется, можно попросить добавки. Еще в том же окошке выдавали сигареты. Я взял одну пачку.
Интересно, как там Изобель и Салли, какой прием их ждал. Наверное, примерно такой же. Оставалось надеяться, что мы сможем повидаться перед сном.
Через пару часов нам велели расходиться. Всех развели по домикам, где стояли жесткие узкие койки с одним одеялом и без подушек. Изобель и Салли я так и не увидел.
Утром я разыскал домик, где они ночевали, и нам удалось провести вместе целый час. Они поведали, как плохо с ними обращались в женском общежитии, как не давали спать.
По радио в это время сообщили, что правительство пришло к соглашению с предводителями африммских боевиков, а значит, буквально на днях ситуация в стране нормализуется.
Услышав это, мы твердо решили возвращаться домой. Мы ведь только и желали, чтобы жизнь вернулась в прежнее русло, и Салли, поняв, что все взаправду, расплакалась от радости. Само сообщение, конечно, немного настораживало: дела наверняка обстоят не так радужно, как рассказывают. Впрочем, главное было попасть домой. Мы договорились: приедем, поглядим, что да как, и, в случае чего, отправимся в Бристоль или даже вернемся сюда, в лагерь.
После множества препон и проволочек нам все-таки удалось встретиться с главным представителем ООН в лагере и потребовать у него разрешения уехать. Он не хотел нас отпускать: по его словам, слишком многие сейчас пытались вернуться домой. Не стоит верить всему, что говорит правительство, сказал он, и текущая обстановка куда запутаннее, чем кажется на первый взгляд. В общем, он советовал нам остаться, мы же убеждали его, что считаем свой дом безопасным местом. Наконец чиновник предупредил нас: лагерь почти переполнен, и если мы сейчас уедем, то, вернувшись, уже не получим места.
Мы забрали машину, вещи и покинули лагерь. В наших чемоданах явно порылись, но все было на месте.

* * *

Во время второй высадки африммов я был на научной конференции в Харрогейте. Доклады в памяти практически не отложились, так как тема меня интересовала мало. Представлять наш факультет я вызвался для того, чтобы отвлечься от домашних неурядиц. В моих отношениях с Изобель наступила очередная черная полоса. В общем, помню только, что организована конференция была хорошо и все шло точно по программе.
Дважды за обедом мне случалось сидеть за одним столиком с молодой преподавательницей гуманитарного факультета Университета Восточной Англии. Завязалось общение. Девушку звали Александра.
На второй день к нам подошел какой-то человек: как выяснилось, мой студенческий знакомец. Поздоровавшись, он подсел за наш столик. Я помнил его смутно, да и не особо-то мы дружили, так что встреча меня не сказать чтобы обрадовала. Впрочем, нашлось о чем поболтать. А вот Александра чуть ли не сразу забрала тарелку, поднос и пересела.
Остаток дня я то и дело думал о ней, гадая, не обиделась ли она на меня за что-то. Или, может, ей не хотелось общаться с тем мужчиной? Я попытался ее разыскать, но безуспешно. На ужине она тоже не появилась – видимо, решила уехать пораньше.
После ужина основная компания пошла в бар, а мне вдруг захотелось побыть одному. Я побродил по центру городка, а затем вернулся в гостиницу.
Позднее, когда я уже сидел на кровати, бесцельно глядя на экран телевизора, ко мне в номер постучали. Я открыл и увидел Александру. В руке она держала початую бутылку скотча. Мы выпили, и она рассказала мне кое-что об отношениях, связывавших ее с тем парнем, который подсел к нам за обедом. Общаться с ней было легко и приятно.
А затем мы занялись любовью. Александра провела у меня в номере всю ночь.
На следующий день конференция завершилась. Кроме небольшого пленарного закрытия, никаких официальных мероприятий не планировалось. Мы с Александрой завтракали вместе. Я понимал, что, скорее всего, больше ее не увижу, поскольку никаких планов на будущее никто из нас не предлагал. На среднем пальце левой руки у нее было золотое кольцо. Я уже стыдился всей этой истории, но ничего не мог с собой поделать: Александра мне правда очень понравилась. Именно тогда, за завтраком, по радио рассказали про вторую высадку африммов в устье Темзы, у Грейвзенда. Несколько минут мы обсуждали, какие неизбежные потрясения нас всех ждут.
Мы провели наедине еще полчаса, гуляя по скверу вокруг гостиницы. Это было чем-то вроде антракта, после которого мы попрощались, и каждый вернулся к своей жизни.

* * *

Совещание с Рафиком вышло сумбурным, и в итоге за припасами я отправился в одиночку. Решение послать нас на поиски чего-нибудь полезного для группы было импульсивным, нелогичным и еще раз подтверждало, что никакого четкого плана у Рафика нет. Моя задача звучала столь же абстрактно, как и его указания. Когда Рафик выходил из себя, речь у него становилась путаной и непоследовательной. Насколько я понял, он считал, что нам следует обзавестись каким-нибудь оружием для самообороны, но у меня не было ни малейшего представления, с чего начать поиски. Кроме того, брошенный городок, в который он меня направил, находился на оккупированной африммами части побережья, и от этого я чувствовал себя тревожно. Партизанская армия быстро разрасталась, и хотя в дневное время бойцы почти не высовывались, меня все равно преследовало ощущение, будто за мной кто-то незримо следит.
Я вышел к магазинчикам, выстроившимся в ряд вдоль дороги, примыкающей к галечному пляжу. Все они были неоднократно разграблены и представляли собой жалкие развалины с пустыми стеллажами. Только в одном я обнаружил бытовой стеклорез, по какой-то случайности не доставшийся мародерам. В отсутствие чего-то еще сколько-нибудь ценного пришлось взять его.
Потом я спустился к воде.
На берегу, обустроив лагерь из ветхих домиков и палаток, обитала группа белых беженцев. Я попытался подойти ближе и даже приветливо помахал им, но они закричали, чтобы я убирался. Пришлось уходить на запад по заброшенной набережной, пока лагерь не скрылся из виду.
Я вышел к длинной веренице бунгало, которые, судя по роскошному внешнему убранству, раньше снимали зажиточные пенсионеры. Интересно, почему беженцы не поселились здесь? Может, эти дома зачем-то нужны африканцам? Почти все бунгало стояли открытыми – заходи кто хочет. Я шел мимо и заглядывал внутрь. Еды там не было, мебель по большей части стояла на месте, хотя прочие предметы обстановки, вроде простыней и одеял, давно растащили.
Обойдя больше половины домов, я наткнулся на пустое, наглухо запертое бунгало. Любопытство толкнуло меня разбить окно и влезть в дом. В дальней комнате я заметил, что одна половица отличается от остальных. Я поддел ее ножом.
Под полом стоял ящик, доверху набитый пустыми бутылками. Каждая была подточена напильником, что делало их более хрупкими. Там же лежала стопка белья, аккуратно разрезанного на квадратные куски. В соседней комнате, тоже под полом, обнаружились десять пятигаллонных металлических канистр с бензином.
Я подумал, нужны ли нам коктейли Молотова и стоит ли рассказывать про них Рафику. В одиночку мне все это не перетащить, нужно собирать бригаду.
За то время, что я провел в группе Рафика, мы бессчетное число раз спорили о том, какое оружие нам бы больше пригодилось. Винтовки и ружья, безусловно, были идеальным вариантом, но раздобыть их невозможно – только если случайно найти или забрать у убитого военного. К тому же неясно, откуда брать патроны. У каждого из нас имелись ножи, правда, очень разного качества. Свой, например, я выточил из обычного кухонного.
Коктейли Молотова лучше всего подходят в ситуациях, когда противник находится в замкнутом помещении или на тесной улочке. Мы же постоянно перемещаемся по открытой местности: по полям, лесам и дорогам. Какой нам толк от зажигательной смеси?
С другой стороны, я искал оружие – и вот, пожалуйста. Нельзя допустить, чтобы оно попало в чужие руки. Еще хуже было бы не сказать Рафику. Если он потом найдет этот тайник, то поймет, что я либо невнимательно искал, либо решил скрыть находку. В конце концов я вернул бутылки, белье и бензин на место. Если Рафик решит, что зажигательная смесь нам пригодится, мы сюда придем и все заберем.
Туалет работал, и я им воспользовался. Краем глаза я заметил, что на стене висит шкафчик с нетронутой зеркальной дверцей, и мне в голову пришла идея. Я снял зеркало и с помощью стеклореза наделал семь толстых треугольных лезвий, концы которых потом заточил до остроты, дважды при этом порезавшись. Наконец обернул широкую часть зеркальных ножей полосками замши, завалявшимися в сумке, – получились рукоятки.
Я взял один нож и несколько раз на пробу рассек им воздух. Оружие вышло опасное, однако сложное в обращении. Таким можно не только ранить противника, но и пораниться самому, если неудачно упадешь или стекло разобьется в драке. Нужно сообразить какие-нибудь ножны.
Я сложил самодельные ножи в стопку, чтобы завернуть их в мешковину и отнести к своим. И тут заметил, что у одного из осколков прямо возле рукоятки небольшая трещина. Такой нож быстро сломается и рассечет кому-нибудь руку, решил я и выбросил его.
Пора было возвращаться к Рафику и остальным. Вечерело, из-за низкой облачности и дымки сумерки были короче обычного. Убедившись, что вокруг тихо, я собрал добычу и направился к нашему лагерю.
Прогулка по пляжу подействовала на меня неожиданно умиротворяюще. Хотелось вернуться туда еще раз. Надо будет обязательно подать идею Рафику. Может, займем пустующие бунгало или даже объединимся с той другой группой беженцев.
По дороге назад я придумывал, как все это преподнести.

* * *

Я прятался под крышей амбара, потому что мой брат Клайв сказал, что за мной охотится чудище. Мне не было еще семи. Будь я немного постарше, я бы, конечно, сумел перебороть безотчетный страх. Тогда же мне всюду мерещилось нечто жуткое, бесформенное и непременно с черной шкурой.
В общем, я затаился в укрытии, о котором никто не знал: в небольшом просвете между стопками соломенных тюков и крышей амбара. Лежа на теплой соломе, уверенный в своей недосягаемости, я успокоился и вскоре забыл про чудище, а вместо этого думал о чем-то другом, может, представлял себя летчиком или солдатом. Однако когда внизу зашуршало, я в панике решил, что это чудище и что оно нашло меня. Шуршание продолжалось, а я лежал, застыв от ужаса. Наконец я набрался смелости и тихонько выглянул из укрытия.
За тюками солома валялась россыпью, и на ней, обнявшись, лежали парень с девушкой. Парень был сверху, а девушка – под ним, с закрытыми глазами. Я не понимал, чем они занимаются.
Прошло несколько минут. Парень подвинулся и стал раздевать девушку. Мне показалось, что ей не очень этого хочется, но она почти не сопротивлялась. Когда они снова легли, она быстро помогла раздеться ему. Я замер и затаил дыхание. Парень опять забрался сверху, и они оба стали издавать какие-то хриплые вздохи. Девушка так и не открывала глаз, хотя ее веки время от времени подрагивали. Не помню уже, о чем я тогда думал, – помню лишь, как удивился, что девушки умеют так широко раздвигать ноги. Все женщины, которых я до этого видел – мама, тетки, соседки, – казалось, не могли развести колени больше чем на пару миллиметров. Я по-прежнему не понимал, что происходит, но наблюдал за ними с восторгом и любопытством. Прошло еще несколько минут; они сипло застонали, тяжело задышали, потом замерли и просто лежали молча. Только тогда девушка открыла глаза и посмотрела прямо на меня.
Пройдет много лет, и мой брат Клайв будет в числе первых, кто погибнет в столкновении между британской армией и африммами.

* * *

Слова ооновского чиновника снова вспомнились мне, когда мы ехали по Северной кольцевой автодороге. По радио подтвердили, что чрезвычайное правительство Трегарта действительно пообещало предводителям африммских боевиков амнистию; впрочем, соглашаться те не торопятся. Далее, в Ирландском море задержано судно с грузом оружия, однако в итоге ВМФ пришлось его пропустить, поскольку, согласно документам, оно направлялось в Ирландию, порт Дун-Лэаре. Позднее это же судно было замечено у побережья Пембрукшира, где от него отшвартовалось несколько шлюпок с ящиками.
Африммы, ясное дело, не доверяли обещаниям правительства – с чего вдруг? Трегарт и члены его кабинета неоднократно вводили меры, притесняющие нелегальных иммигрантов. К тому же, учитывая нынешний перевес сил в пользу африммов, едва ли правительство пойдет на уступки. В вооруженных силах и без того наблюдался раскол, еще немного – и то же самое случится в рядах полиции, так что любые попытки умиротворения только бы усугубили ситуацию.
По некоторым оценкам, в распоряжение предводителей африммов, базирующихся в Йоркшире, переметнулось более четверти армейского личного состава, в том числе три бомбардировочные эскадрильи Королевских ВВС.
В следующем выпуске новостей приглашенные эксперты-политологи рассуждали о падении сочувствия к африммам среди народа и намерениях правительства перейти к более серьезным силовым действиям.
Догадаться, что что-то происходит, можно было лишь по тому, как непривычно мало машин на дорогах. Несколько раз нас останавливали полицейские патрули, но за последние месяцы мы настолько к этому привыкли, что больше не переживали. Мы заранее знали, какие будут вопросы, и научились отвечать на них четко и без запинки.
Меня, правда, тревожило, что в составе патрульных подразделений много гражданских из запаса. Ходили слухи о разного рода злоупотреблениях – например, будто бы чернокожих просто так задерживали, сажали в «обезьянник» и выпускали только через несколько суток. То и дело поступали жалобы на побои и бесчеловечное обращение. С другой стороны, преследованию также подвергались и белые, которых подозревали или уличали в антиафриммской деятельности. Вообще, поведение полицейских было настолько непредсказуемым и непоследовательным, что мне порой казалось: пускай бы их официально разделили на тех, кто за и кто против иммигрантов. Не самый хороший выход, зато всем все сразу станет понятно.
К западу от Финчли мы сделали остановку: надо было пополнить бак. Я рассчитывал, что моего запаса бензина хватит надолго, но за ночь в ооновском лагере две канистры, как выяснилось, слили. Пришлось опорожнить последнюю. Изобель и Салли я ничего про это не сказал, поскольку надеялся приобрести еще бензина по дороге, вот только в тот день ни одной работающей заправки мы так и не встретили.
Пока я переливал топливо в бак, из здания неподалеку вышел мужчина и, размахивая пистолетом, обвинил меня в сочувствии африммам. Я спросил, чем вызваны подобные подозрения, а он ответил, что в сложившейся обстановке так спокойно разъезжать на автомобиле могут лишь те, кто заручился поддержкой той или иной политической группировки.
Я сообщил об этом происшествии на ближайшем полицейском блокпосту, но мне посоветовали не обращать внимания.
По мере приближения к дому на всех нас начала сказываться тревога. Салли ерзала на сиденье и просилась в туалет. Изобель курила сигарету за сигаретой и раздраженно огрызалась. Я же то и дело замечал, что почему-то гоню быстрее положенного.
Чтобы разрядить напряжение, я завернул к торговому центру недалеко от дома, где можно было воспользоваться общественным туалетом. Пока Изобель водила Салли, я включил приемник и прослушал очередной выпуск новостей.
– А если мы не сможем заехать на улицу, что тогда? – спросила Изобель, вернувшись в машину.
До сих пор мы предпочитали это опасение не озвучивать.
– Николсон нас послушает, я уверен.
– А если нет?
– По радио только что сказали, что африммы согласны на условия амнистии, но освобождать брошенные дома отказываются.
– Что значит «брошенные»?
– Боюсь, ничего хорошего.
– Папа, мы уже приехали? – спросила Салли с заднего сиденья.
– Почти, доченька, – ответила Изобель.
Я завел двигатель, и мы тронулись. Через несколько минут доехали до своей улицы. Полицейских фургонов и армейских грузовиков не было, но обвитая колючей проволокой баррикада осталась. Напротив нее на обочине стоял темно-синий фургон с телевизионной камерой на крыше. Рядом сидели двое: один смотрел в камеру, другой держал длинную штангу с микрофоном, – оба в бронежилетах. Перед камерой и по бокам стояли толстые плексигласовые щиты.
Не глуша двигатель, я остановился неподалеку от баррикады, нажал на клаксон – и в следующее же мгновение пожалел об этом. Из ближайшего дома вышли пятеро чернокожих мужчин с винтовками и направились к нам. Африммы.
– Дьявол… – прошептал я.
– Алан, иди, поговори с ними. Может, наш дом они не занимали?
Изобель была на грани истерики, ее голос дрожал. Я продолжал сидеть, не сводя глаз с африммов. Они выстроились за баррикадой и равнодушно смотрели на нас.
Изобель снова меня подтолкнула. Я вышел из машины.
– Мы живем в доме номер сорок семь. Пропустите нас, пожалуйста, – сказал я. Они молчали. – Моя дочь больна, ей нужно в постель.
И снова тишина.
Повернувшись к съемочной группе, я крикнул:
– Скажите, сегодня кто-нибудь здесь проезжал?
Никто не ответил. Звукооператор направил микрофон в нашу сторону и, взглянув на записывающую аппаратуру, слегка покрутил ручку.
Я снова обратился к африканцам:
– Вы меня понимаете? Мы хотим попасть домой.
После долгой паузы один из мужчин сказал с сильным акцентом:
– Уходите!
Он вскинул винтовку.
Я побежал к машине, почти прыгнул в нее и тут же дал газу, делая широкий разворот на пустынном шоссе. Когда мы проезжали мимо кинокамеры, афримм выстрелил. Лобовое стекло пошло мелкими трещинами, из-за которых ничего не было видно. Я с размаху ударил по стеклу рукой, и нас с Изобель осыпало осколками. Она закричала и, закрывая голову руками, сжалась в комок. Салли сзади обхватила меня за шею и стала что-то вопить прямо мне в ухо.
На углу я немного притормозил и, наклонившись вперед, оторвал от себя дочку. Посмотрев в зеркало, я увидел, что репортеры повернули камеру нам вслед и продолжают снимать.

* * *

На пляже в Брайтоне собралось много народа. Мы наблюдали за старым судном, которое дрейфовало по Ла-Маншу, накренившись на один борт. В газетах сообщалось, что крен составляет двадцать градусов. Судно стояло далеко от берега, опасно покачиваясь на волнах. Неподалеку дежурили спасательные катера из Хоува, Брайтона и Шорема, ожидая разрешения взять его на буксир. Мы же на берегу ждали, когда оно начнет тонуть. Многие приехали издалека специально ради этого зрелища.

* * *

Я добрался до лагеря, не попавшись по дороге ни одному патрулю. Выгадав момент, подошел к Рафику и отдал ему стеклянные ножи.
Критически осмотрев результат моих трудов, он с неохотой похвалил меня за изобретательность. Затем взял нож в правую руку, взвесил, взмахнул, проверил, как тот заходит за пояс. Лицо Рафика стало еще более хмурым, чем обычно. Я хотел было извиниться за грубость выделки, мол, не нашлось подходящих материалов и инструментов, но, поскольку он и так все это понимал, я промолчал.
Его критика носила скорее политический, нежели практический характер.
Чуть позже я увидел, как Рафик выбрасывает ножи, поэтому про тайник с коктейлями Молотова решил не рассказывать.

* * *

Подростком я, как и многие мои сверстники, прошел через немало загадочных стадий, из которых состоял процесс полового созревания.
Рядом с домом, где я жил тогда с родителями и братьями, был большой пустырь, заваленный стройматериалами и разрытый бульдозерами. Местные говорили, что там собирались построить новый жилой квартал, однако по какой-то причине работа застопорилась, и мы с друзьями облюбовали это место для своих игр. Официально, конечно, детям лазить туда запрещалось, но с таким количеством укромных уголков нам без труда удавалось скрываться от взрослых, будь то родители, соседи или участковый.
Меня неоднократно посещали мысли, а не бросить ли это ребячество и взяться за ум. Клайв, мой старший брат, поступил в хороший университет и уже семестр там отучился. Эдвард, мой младший брат, ходил в одну школу со мной, был отличником и вообще умным пареньком. Я понимал, что если хочу пойти по стопам Клайва, то должен посвящать больше времени учебе, вот только душа и тело не желали сидеть на месте. Ноги то и дело несли меня на стройку, где я и пропадал с мальчишками на год-два младше, но из другой школы.
При этом всегда оказывалось, что во многих вопросах те ребята куда продвинутее меня. Почему-то именно они предлагали, чем заняться, а я лишь соглашался. Новые игры и увлечения постоянно придумывал кто-то другой, а я если и вливался, то самым последним. Неудивительно, что все тут же становилось для меня скучным и неинтересным.
Разрываясь между тем, кем я был и кем хотел стать, я не преуспевал ни в том, ни в другом.
И точно так же, когда по вечерам с нами стали гулять соседские девчонки, я очень поздно заметил, как их присутствие изменило компанию вообще и каждого из нас в отдельности.
Так случилось, что одну из девчонок я уже знал. Ее звали Тамсин. Наши родители общались, и мы иногда ходили друг к другу в гости. Впрочем, даже если между нами и были какие-то отношения, то лишь платонические, не всерьез. Знакомиться с девушкой через родителей – так себе вариант, и я не испытывал к Тамсин никакого влечения. Когда она с подругами в первый раз появилась на стройке, я даже не подумал воспользоваться своим преимуществом перед другими ребятами. Напротив, при виде ее мне стало стыдно, будто она каким-то таинственным образом разболтает моим родителям, чем мы здесь занимаемся. Я даже притворился, что не узнал ее.
Первый вечер прошел как-то неуклюже и по-дурацки, за бессмысленной и глупой болтовней. Девчонки делали скучающие лица, а мы с ребятами как будто бы не замечали их. Такое повторилось еще несколько раз.
Потом родители забрали меня куда-то на выходные, а по возвращении я заметил, что общение с девчонками перешло в более физическую стадию. Ребята стали приносить из дома пневматические винтовки, чтобы впечатлить девчонок меткостью. То и дело вспыхивали шутливые ссоры, которые порой заканчивались борьбой или дракой.
И даже тогда до меня не дошло, что все это – часть первого сексуального опыта.
Однажды кто-то из мальчишек принес колоду карт. Мы немного поиграли в разные детские игры, но вскоре нам наскучило. Тогда одна из девчонок сказала, что знает вариант фантов с картами. Она забрала колоду и стала раздавать всем по карте, на ходу объясняя правила. Принцип очень простой: первые мальчик и девочка, которым достанутся одинаковые карты – допустим, дама и дама или семерка и семерка, – должны выполнить совместное задание.
Я не очень понял, но карту взял. Тройка. После первого круга пары не получилось, поскольку вторую тройку вытянул другой мальчик. Остальные начали отпускать по этому поводу скабрезные шуточки. Я смеялся вместе со всеми, хотя юмора не оценил. На следующем круге еще одна тройка досталась Тамсин.
После небольшого спора все сошлись на том, что победил я, раз первым вытянул тройку. Я был горд, но вместе с тем почему-то напуган. Не понимая, что именно от меня требуется, я попытался отправить вместо себя второго мальчика. Однако девочка, которая предложила эту игру, сказала, что правила есть правила: мы с Тамсин должны пойти за какой-нибудь соседний отвал и провести там десять минут наедине.
Под общее улюлюканье мы поднялись и пошли. Оказавшись за отвалом, я по-прежнему не знал, что мне делать. И вот стою я в первый раз в жизни наедине с девушкой и молчу, как истукан.
– Ну, чем займемся? – спросила Тамсин.
– Не знаю, – ответил я.
Она села на землю, а я так и остался стоять, то и дело поглядывая на часы.
Я задал Тамсин несколько вопросов, совершенно банальных. Я бы все это знал, если бы не избегал общения с ней: например, сколько ей лет и какое у нее второе имя. Мы поговорили про школу, в которой она учится, и что она собирается делать после выпуска. На мой вопрос, сколько у нее было парней, Тамсин ответила: много. Потом она спросила, сколько у меня было подружек; я сказал: несколько.
Наконец десять минут истекли, и мы вернулись к остальным.
Была моя очередь сдавать. Я перетасовал колоду и раздал всем по карте. На этот раз победители определились без споров: две десятки вышли в первом же круге. Мальчик с девочкой поднялись и ушли за отвал. В ожидании их возвращения мы стали рассказывать похабные анекдоты. Хоть я и смеялся вместе с остальными, чувствовалось в компании какое-то напряжение. Я не переставая гадал, что же происходит сейчас там, за холмом земли.
Десять минут прошли, а те двое так и не возвращались. Ушла, кстати, девчонка, которая и затеяла эту игру. Мы думали, уж она-то будет играть по правилам. Кто-то из ребят предложил пойти за ними, и все с криками и свистом побежали к отвалу. Тут, однако, парочка объявилась, и мы снова сели тасовать колоду. Я заметил, что ни на нас, ни на друг друга те двое стараются не смотреть.
На третьей раздаче одинаковые карты достались Тамсин и еще какому-то парню. Они встали и пошли за отвал. Так меня вдруг взбесила эта игра!.. Сказав остальным, что мне надоело, я пошел в сторону дома.
Отойдя на достаточное расстояние, я сделал круг по пустырю и подобрался к отвалу с другой стороны. Оттуда, из-за груды некрашеных оконных рам, я мог незаметно наблюдать за парочкой.
Они стояли друг напротив друга. Поверх платья на Тамсин, как и до этого, был надет школьный пиджак. Парень спиной перекрывал мне обзор. О чем они разговаривали, я не слышал.
Вдруг парень обхватил Тамсин руками и повалил на землю. Какое-то время они поборолись, как у нас частенько бывало. Поначалу Тамсин отбивалась, но через минуту откатилась на спину и замерла. Парень лег рядом и осторожно положил руку ей на живот. Тамсин отвернула голову в мою сторону; глаза у нее были зажмурены. Парень распахнул ее пиджак и провел рукой по мягкому изгибу грудей. Поскольку Тамсин лежала на спине, они выглядели не такими объемными, как обычно. Парень застыл, не сводя с них глаз, и я почувствовал, как у меня твердеет в штанах. Я сунул руку в карман и поправил пенис, чтобы не так жало, а парень в это время схватил Тамсин за сиську и принялся жать ее, все сильнее и быстрее. Наконец девушка вскрикнула, как будто от боли, и повернулась к нему. Теперь она лежала спиной ко мне, но я видел, как она положила ладонь парню между бедер и стала наглаживать.
Я чувствовал нарастающее возбуждение и хотел досмотреть, что будет дальше, но все-таки происходящее мне не нравилось. Осторожно покинув укрытие, я пошел в обратном направлении. Пенис я по-прежнему сжимал в руке, и вдруг из него брызнуло. Я вытерся платком, а потом вернулся к остальным. На расспросы я ответил, что дошел до дома, но родителей не было.
Через несколько минут вернулись Тамсин с тем парнем. Как и парочка до них, они старательно отводили глаза.
Ребята настроились на очередную раздачу, однако девчонки сказали, что им наскучило, и засобирались домой. Мы уговаривали их остаться, но они все-таки ушли. До нас доносилось хихиканье. Убедившись, что они точно ушли, парень, который был с Тамсин, расстегнул ширинку и показал свой пенис – напряженный и густо-красный. Он стал надрачивать его рукой, а мы с завистью смотрели.
На следующий вечер девчонки снова пришли к нам на стройку. К тому времени я уже наловчился тасовать карты так, чтобы постоянно сдавать себе нужные. В итоге я потрогал всех трех девчонок за грудь, а одна даже позволила мне запустить руку ей под лифчик и пощупать соски. А потом карты как-то стали не нужны, и мы просто по очереди уединялись за отвалом. Не прошло и двух недель, как я занялся с Тамсин сексом. Отдельным поводом для гордости было то, что, кроме меня, она больше никому не дала.
Вскоре в школе начались экзамены, и я их завалил. Чтобы все пересдать, пришлось как следует взяться за учебу. Общение с компанией само собой сошло на нет. Через два года я поступил в университет и уехал из дома. За все это время мы с Тамсин виделись только дважды, оба раза в семейном кругу. Стоило мне посмотреть на нее, как она отворачивалась.

* * *

За то время, что я простоял на пляже, ветер заметно окреп. Волны, разбиваясь о галечный берег, окатывали собравшихся брызгами. Я был в очках, и уже через несколько минут стекла покрылись соляной пленкой. Я снял очки, убрал их в футляр и сунул в карман.
Море было подернуто белыми бурунами вплоть до самого горизонта. При этом светило солнце, хотя с юго-запада надвигалась черная туча. Я и еще куча народа наблюдали за дрейфующим судном.
У кого-то в толпе был транзисторный приемник. По радио сообщали, что спасателям приказано не подходить к судну и возвращаться к пристани. Мы видели, как их шлюпки нарезают круги; спасатели явно не могли решить: подчиниться приказу с берега или исполнить свой долг и помочь терпящим бедствие. В это время поодаль от дрейфующего судна возник фрегат Королевского ВМФ. Он не совершал никаких активных действий, просто шел на сближение.
Пляж вокруг был запружен народом. Обернувшись, я попытался прикинуть, сколько человек собралось. Подсчету это количество не поддавалось, к тому же я слишком низко стоял. Народ толпился вдоль Кингс-роуд и на набережной, еще несколько сотен собрались на Дворцовом пирсе и, навалившись на ограждение, смотрели на кренящееся судно.
В четыре минуты третьего спасательные шлюпки направились к пристани. По моим оценкам, меньше чем через пятнадцать минут судно зайдет за пирс, где его уже не будет видно. Я поразмыслил, не выбрать ли мне другую точку обзора, но решил остаться.
Не прошло и десяти минут, как судно затонуло. Сначала оно еще сильнее накренилось, пассажиры толпой стали прыгать за борт. А потом оно исчезло, быстро и незрелищно. Меня ужаснул звук: глухой и низкий рокот выталкиваемого изнутри воздуха.
Как только судно скрылось под водой, подняв большую волну, зрители начали расходиться. Через пятнадцать минут пляж и набережная практически опустели. Я задержался, отчего-то завороженный ветром, шумом прибоя, волнами и воспоминаниями о том, чему мне довелось стать свидетелем. Впервые в жизни я своими глазами наблюдал кораблекрушение.
Ушел я с пляжа только через час или около того, испугавшись вида африканцев, которым все-таки удалось доплыть до берега. «Скорая» и гуманитарные работники были готовы их принять, но лезть в воду и помогать никто не стал. Живыми на пляж выбрались меньше пятидесяти человек. Знакомые из Брайтона мне рассказывали, что потом еще несколько дней приливами выносило сотни тел. Они покачивались на воде с раздутыми от трупных газов животами.

* * *

Стемнело. Я свернул на обочину и остановился. Без лобового стекла в машине стало слишком холодно, к тому же снова кончался бензин. Мне не хотелось обсуждать эту ситуацию с женой в присутствии Салли.
На всякий случай мы выехали из Лондона на север и оказались в окрестностях Каффли. Я обдумывал вариант возвращения в ооновский лагерь, но за последние сутки мы уже совершили две долгие и крайне утомительные поездки, и если была хоть какая-то альтернатива, то следовало ею воспользоваться. Прощальные слова чиновника не обнадеживали, бензин заканчивался… в общем, требовалось что-то придумать.
Мы достали из чемоданов самые теплые вещи и надели на себя. Салли легла на заднее сиденье, мы с Изобель укрыли ее всем, чем только можно, а затем молча ждали, докуривая оставшиеся сигареты, пока дочка уснет. За весь день мы так нормально и не поели, если не считать шоколадок, найденных в автомате у какого-то закрытого магазина. Заморосило, пошел дождь, а через несколько минут вода стала попадать внутрь салона, стекая по приборной панели на пол.
– Нужно ехать в Бристоль, – сказал я.
– А как же наш дом?
Я вздохнул:
– Его уже не вернуть.
– Нет, в Бристоль не поедем.
– Куда тогда?
– Назад, в ооновский лагерь. Побудем там хотя бы пару дней.
– А потом?
– Не знаю. Так не может продолжаться долго. Нельзя ведь просто взять и вышвырнуть людей из дома. Должен быть закон…
– Закон не поможет, – возразил я. – Все зашло слишком далеко. Жилья и так не хватало, а из-за африммов проблема стала еще острее. Я не представляю себе условий, на каких они бы согласились оставить дома, которые успели занять.
– Ясно, – сказала Изобель.
Говорить дальше смысла не было. Последние недели жена вела себя так, словно проблемы с африканскими беженцами вовсе не существовало, и это еще больше отдаляло нас друг от друга. В отличие от нее, я появлялся на улице, ходил на работу, а потому постоянно наблюдал, как распадается наше общество. Изобель же решила отгородиться от реальности, мол, если делать вид, будто происходящее тебя не касается, то все пройдет стороной. Даже теперь, когда стало ясно, что дома у нас больше нет, она предпочла, чтобы решения принимал я, без ее вмешательства.
Перед тем как мы стали думать о ночлеге, я решил сходить к ближайшему дому. Окна в нем горели теплым янтарным светом. Стоило мне зайти за калитку, как меня вдруг охватил безотчетный страх, и я, развернувшись, ушел. Дом выглядел солидно и респектабельно, при моем появлении тут же зажегся прожектор. Я отчетливо представил, как выгляжу со стороны: небритый, в засаленной одежде. Даже не берусь угадывать реакцию обитателей дома, если бы я постучал в дверь. Хаос, творящийся в Лондоне, был чужд этим местам: здесь еще никто не сталкивался ни с бездомными, ни с воинственными африканцами.
Я вернулся в машину.
– Поедем ночевать в гостиницу.
Изобель не ответила, молча глядя в темноту за окном.
– Тебе все равно?
– Не знаю.
– Твои предложения?
– Останемся тут.
Дождь по-прежнему заливал в проем на месте лобового стекла. За несколько минут, проведенные снаружи, я успел насквозь промокнуть. Я надеялся, что Изобель разделит пережитую мной тревогу… но одна мысль о том, что ее рука коснется моей, заставила меня внутренне содрогнуться.
– А как же Салли? – спросил я.
– Она спит. Ладно, хочешь в гостиницу – я не против. Денег хватит?
– Хватит.
Я еще раз обдумал варианты. Оставаться здесь или ехать дальше? Я взглянул на часы: только-только перевалило за восемь. Если спать в машине, то в каком состоянии мы будем наутро?
Я завел двигатель и медленно поехал в центр Каффли. В первой гостинице, которую мы нашли, мест не оказалось; во второй – тоже. Нам подсказали адрес еще одной, но по дороге кончился бензин. Я свернул на обочину и заглушил двигатель.
Вот все и решено, подумал я с некоторым облегчением. Мне, честно говоря, и не верилось, что нас примут хоть где-нибудь: в обеих гостиницах меня не покидало ощущение, будто нас оценивают. Наверняка у них были свободные номера, просто нам не хотели их сдавать. Изобель закрыла глаза; на ее лице и одежде блестели капли дождя, которые задувало с улицы.
Какое-то время мы посидели со включенной печкой, пока двигатель совсем не остыл. Изобель сказала, что устала и хочет спать. Поджав ноги, она устроилась поперек сиденья и положила голову мне на колени. Я обнял ее, чтобы согреть, а сам стал искать положение поудобнее.
Через несколько минут Изобель вроде бы забылась сном. Я провел ночь ужасно: мне было холодно, сыро и неудобно. Спина и шея затекли. Жена с дочкой спали или делали вид, что спят. Салли время от времени ворочалась на заднем сиденье. Из нас троих этой ночью выспалась, пожалуй, только она.

* * *

Рафик протянул мне найденную им листовку. В ней Королевские сецессионистские ВВС уведомляли мирное население, что за десять минут до каждой бомбежки будут производиться три предупредительных бреющих пролета.

* * *

Я ехал по дороге через заповедник Нью-Форест. Вечерело, сгустившиеся сумерки намекали, что я слишком задержался. Признаться, поступок мой был опрометчивым, а учитывая нынешнюю обстановку, и вовсе глупым.
Рядом сидела девушка по имени Патти. Мы с ней провели день в гостинице в Лимингтоне и теперь спешили вернуться в Лондон до девяти. Патти спала, легко касаясь головой моего плеча.
На въезде в Саутгемптон я резко затормозил. Девушка проснулась. Путь нам преграждала самодельная баррикада из двух старых автомобилей и груды строительного мусора. Тогда до меня дошло, почему последние полчаса я не видел ни одной попутной машины. Наверное, местные были в курсе, что дорога перекрыта, и знали, как объехать. Пришлось разворачиваться и делать большой крюк по проселку сначала в Винчестер, а оттуда – на лондонское шоссе. В гостинице нас предупреждали, что проезд через Бейзингстоук и Кемберли также затруднен, а значит, надо было объезжать и их тоже.
Юго-западный въезд в Лондон оказался свободен; зато там стояло множество полицейских, которые останавливали машины для досмотра. Я уже несколько месяцев не выезжал из города и потому не представлял, что свободу передвижения ограничили до такой степени.
Высадив Патти в Баронс-Корт у дома, где она снимала квартиру, я поехал к себе в Саутгейт. В Кингс-Кросс меня остановили и обыскали.
Домой я добрался только в первом часу ночи. Изобель легла спать, не дождавшись меня.

* * *

Утром я пошел в первый попавшийся дом, где уговорил хозяина слить мне немного топлива из бака. Я щедро заплатил. Он подсказал, что неподалеку есть заправка, на которой продают бензин, – вчера, по крайней мере, продавали, – и показал, куда ехать.
Я вернулся к машине и сообщил своим, что, если повезет, мы доедем до Бристоля еще засветло.
Я знал, что Изобель не хочет к родителям, однако, на мой взгляд, это был наш единственный выход. Дом уже не вернуть, а Бристоль одновременно и далеко от Лондона, и знаком нам по многочисленным поездкам. В общем, попытаться стоило.
Я перелил бензин из канистры в бак и завел двигатель. По пути на заправку мы слушали новости по радио. Сообщалось, что несколько подразделений полиции Западной Мерсии перешли на сторону африммов – впервые о таком стало известно официально. В общей сложности ушло около четверти сотрудников. Сегодня должна была состояться встреча главных констеблей с командованием африммов и чиновниками из министерства внутренних дел, после которой будет сделано правительственное заявление.
Владелец заправки предложил, по его словам, стандартную расценку: пять фунтов за галлон. Нам хватило, чтобы запасти достаточно бензина до Бристоля – при условии, что поедем напрямик.
Когда я сказал об этом жене и дочке, они обрадовались. Договорились ехать сразу же, как только чего-нибудь поедим.
В городке Поттерс-Бар мы нашли кафешку, где нам подали хороший завтрак и по нормальной цене. Про африммов там не говорили, а по радио передавали только веселую музыку. По просьбе Изобель нам налили полный термос горячего кофе. Умывшись в туалете, мы тронулись в путь.
День выдался прохладным, зато без дождя. Отсутствие лобового стекла создавало неудобства, но ехать не мешало. Радио я решил не включать: стремление Изобель не думать о том, что творится вокруг, передалось и мне. Я в какой-то мере проникся ее пассивностью, хотя и понимал, как важно сейчас следить за развитием событий.
Появился новый повод для беспокойства: непрекращающееся дребезжание в двигателе. В последнее время у меня просто не получалось обслуживать машину должным образом. Остальным я ничего говорить не стал, тихо надеясь дотянуть до Бристоля.
Самое сложное, как мне казалось, – это покинуть пригороды Лондона, минуя баррикады. Поэтому я не стал соваться на северо-западные окраины, а поехал сначала через Уотфорд, где баррикад не было, затем через Рикмансворт, где баррикады были, но проезжающих насквозь пропускали, и, наконец, через Амершем и Хай-Уиком на юг, к Хенли-на-Темзе. Чем дальше от Лондона, тем более мирным и спокойным выглядело все вокруг. Мне даже удалось приобрести еще бензина и наполнить запасные канистры.
Пообедали мы в очередной кафешке на въезде в Рединг, после чего выехали на шоссе, рассчитывая добраться до Бристоля задолго до темноты.
Едва мы покинули пределы Рединга, как дребезжание вдруг усилилось, и двигатель стал терять обороты. На первом же подъеме машина заглохла. Я, как мог, осмотрел зажигание и систему подачи топлива, но они были в порядке. Значит, все-таки не выдержал клапан.
Я уже собирался рассказать обо всем жене и дочке, когда к нам подъехал патрульный автомобиль.

* * *

Несколько месяцев я подрабатывал барменом в пабе в Ист-Энде: нужны были деньги. Я тогда готовился к выпускным экзаменам, а от гранта уже ничего не осталось.
Помнится, меня удивило, сколько в Ист-Энде разнообразных общин, почти каждой мыслимой расы и вероисповедания. До того как устроиться в паб, я полагал, что в этой части Лондона живут сплошь англичане, ну или по крайней мере белые. Посетители паба в какой-то степени отражали космополитичность округи, хотя хозяину это явно не нравилось. У барной стойки часто возникали ссоры. Если доходило до драки, бармену надлежало убрать со стойки бутылки и стаканы. Также в мои обязанности входило разнимать дерущихся.
Так я проработал три месяца. Затем хозяин нанял поп-группу выступать по выходным, и все распри вдруг сошли на нет. Публика тоже заметно преобразилась.
Пожилых завсегдатаев с закоснелыми взглядами и вечными поучениями сменила молодежь, перестали появляться представители меньшинств. Не прошло и двух месяцев, как подавляющее большинство посетителей стали составлять люди не старше тридцати.
В моде тогда были наряды цветастые, броские, однако наша публика так практически не одевалась. Молодые люди приходили в основном в костюмах или пиджаках, без галстуков, а девушки – в традиционных платьях. До меня быстро дошло, что таким образом они демонстрируют врожденный консерватизм, который присущ жителям этой части Лондона.
Хозяина паба звали Гарри. В молодости он был профессиональным борцом, на стене за баром висело несколько фотографий: Гарри в атласных халатах и с длинной косичкой. При мне о своей карьере на ринге он ни разу не рассказывал, хотя его супруга как-то упомянула, что этот паб он купил целиком на заработанные с боев деньги, без кредита.
Иногда по выходным после закрытия паба заходили друзья Гарри, в основном его возраста. Они садились у бара и выпивали. Хозяин тогда просил меня задержаться и обслужить их за дополнительную плату. Вслушиваясь в разговоры, я узнал, что их предрассудки и взгляды на расовые и политические вопросы отличаются тем же консерватизмом, которого придерживается, судя по внешнему виду, и остальная публика.
Несколько лет спустя основными сторонниками партии Джона Трегарта станут как раз жители районов, отличающихся большим расовым разнообразием.

* * *

После того как увели женщин, мы еще на несколько дней задержались в лагере. Никак не могли решить, что делать дальше. Многие лишились жены или спутницы. Мы понимали: если просто взять и пойти за африммами, ничем хорошим это не кончится. Какой-то общий инстинкт заставлял нас оставаться на месте, где мы потеряли женщин. У меня все валилось из рук, а в голову постоянно лезли тревожные мысли о Салли. Судьба Изобель, признаюсь, волновала куда меньше. Ни о чем дельном я думать не мог; силы целиком уходили на то, чтобы пережить очередной день, полный горя, чувства вины, тревоги и отчаяния. Поэтому, когда начались разговоры о том, что мы сворачиваем лагерь, я испытал нечто вроде облегчения. Прошел слух, будто Рафик решил отвести нас к Августину.
Все сразу засуетились, начали паковать вещи и складывать их на тачки. Во время сборов Рафик подошел ко мне и подтвердил: да, мы и правда идем к Августину – полезно, мол, для общего самочувствия.
Он не ошибся: буквально через пару часов мы воспрянули духом и первые несколько миль прошли в приподнятом настроении, несмотря на резко упавшую температуру.

* * *

– Имя-то у тебя есть? – спросил я.
– Есть.
– Так, может, скажешь?
– Не скажу.
– Ну давай…
– Не буду. Тебя как зовут?
– Алан. Теперь твоя очередь.
– Нет.
– Есть какая-нибудь объективная причина, запрещающая тебе говорить свое имя?
– Да. То есть нет.
– Тогда в чем дело?
– Отстань.
Это был мой первый разговор с будущей супругой, задавший тон всем нашим последующим беседам. Ее звали Изобель. Нам тогда было по девятнадцать.

* * *

Новости о событиях в Африке никого не удивляли: трения по поводу территории, пищи, воды и природных ископаемых нарастали уже много лет. Однако трагедии мирового масштаба, последствия которой потрясут остальное человечество до глубины души, предугадать не мог никто.
Очень скоро стало ясно, что африканская катастрофа затронет все уголки мира. По мере того как среди жителей Великобритании крепло понимание, что с наплывом беженцев их жизнь коренным образом изменится, страну охватывало беспокойство. Мне вспоминались рассказы родителей о первых месяцах Второй мировой войны.
Внешне все как будто бы шло своим чередом: магазины работали, аэропорты тоже, поезда и автобусы курсировали по расписанию, на заправках всегда был бензин, народ ходил на работу и отдыхал за границей. Разговоры, однако, постоянно сводились к тем ужасным жертвам и разрушениям, которые несла за собой бушующая в Африке война, а также к неизбежности гуманитарного кризиса. Затем – увы, слишком поздно – стали говорить о том, к чему приведет появление в стране сотен тысяч беженцев.
Серьезность ситуации я осознал только благодаря своим студентам в колледже. На потоке у нас училось много иностранцев, большей частью как раз из Африки. Естественно, их очень беспокоило то, что происходит на родине, но проблема нашла отклик и у остальных учащихся. Наш колледж не был исключением: студенческие забастовки с требованиями, чтобы власти оказывали помощь беженцам, проходили в университетах по всей стране.
Очень скоро мои занятия почти целиком стали уходить на споры и обсуждения. Дома же мы притворялись, будто ровным счетом ничего не происходит. Изобель упорно зарывалась головой в песок. События настолько потрясли ее, что она не желала даже слушать про международную обстановку.
По мере того как кризис набирал обороты, через газеты, радио и телевидение потоком шли сообщения об официальных рекомендациях, предупреждениях и чрезвычайных декретах. Страну захлестнула волна социальных, экономических и политических пертурбаций. Все чаще звучали призывы к спокойствию и объявления о наборе добровольцев на гуманитарную работу. В экстренном порядке вводились запреты на выезд за границу, а также на приобретение валюты и иностранных активов. Ходили слухи о возвращении срочной службы и даже талонов на некоторые товары. Продукты питания еще не нормировали, но ассортимент в магазинах стремительно сокращался. Ограничивалось время работы пабов и ресторанов. Жителей районов призывали организовывать дружины и патрули. Полиции разрешили носить огнестрельное оружие. Выросли налоги: поначалу незначительно, затем – не прошло и нескольких месяцев – сразу вдвое.
Мы старались жить по-прежнему, как и все вокруг. Повседневная рутина никуда не делась. В чем-то моя жизнь совсем не изменилась: в самый разгар африканского кризиса у меня закрутился страстный роман с третьекурсницей по имени Лусилла. Вспоминаю, и кажется невероятным, как такое возможно, когда в стране все идет кувырком. С другой стороны, тогда каждый стремился делать вид, будто ничего не случилось. Для меня олицетворением этого стремления была Лусилла. Впрочем, она довольно скоро охладела ко мне и весьма грубо бросила, причем в тот самый момент, когда Изобель уговаривала меня продать дом и уехать из Лондона. В обеих ситуациях я повел себя по-скотски.
После того как в территориальные воды Великобритании вошло третье судно с беженцами, острый жилищный кризис перечеркнул любые планы о переезде. Согласно очередному чрезвычайному декрету, покупка и продажа жилья в черте крупных городов без ведома органов власти была строго запрещена.
Все вдруг живо заинтересовались побережьем. О появлении больших судов говорили в новостях, но круглые сутки к берегам Великобритании приставали и маленькие лодчонки. Тех беженцев, которых удавалось поймать, распределяли по брошенным муниципальным зданиям: закрытым военным базам, аэродромам, госпиталям, тренировочным лагерям, даже тюрьмам. Многие, однако, скрывались от миграционных работников, из-за чего официальной помощи не получали. Таких беженцев тянуло в крупные города, и местным властям приходилось ломать голову, где их разместить.
Естественно, часть населения относилась к этим отчаявшимся и несчастным с ненавистью, даже злобой. Здания, где укрывались иммигранты, порой поджигали, молодежные банды устраивали по ночам охоту на приезжих. Большинство британцев, впрочем, выступали против подобного, продолжая исповедовать традиционные принципы толерантности. Однако закрывать глаза на вспышки насилия во всех уголках страны было нельзя.
С кем бы я тогда ни общался, почти каждый размышлял в том же духе. Людей ужасало положение беженцев, те обстоятельства, которые заставили их бросить свою страну, и те условия, в которых им приходилось жить теперь. Простые англичане оказывали любую посильную помощь добровольческим и правительственным организациям, расселявшим африканцев, но вместе с тем не могли отделаться от опасений, как появление без малого двух миллионов бездомных иммигрантов скажется на жилье, рабочих местах и повседневной жизни. Они с трудом представляли, что произойдет в школах, где учатся их дети, в больницах и так далее. Воспитанным в толерантности британцам не оставалось ничего иного, кроме как закрывать глаза на происходящее, надеясь, что проблема разрешится сама собой. С этой точки зрения, поведение Изобель теперь казалось мне понятнее.
Окруженный такими же людьми в колледже и на кафедре, постепенно я стал одним из них.
Вслед за другими высшими образовательными учреждениями страны у нас тоже создали благотворительное общество содействия африканским беженцам. Его цели были сугубо гуманитарными, и туда принимали всех. Поэтому к нам затесались люди совсем не либерального толка; они посещали собрания, пользовались нашими связями, всюду продвигая свои взгляды. Так, они передавали собранные нами сведения о благотворительных организациях – в частности, адреса – праворадикальным группам, противникам амнистии нелегалов. Таким образом, ничего путного из нашего общества не вышло, и оно очень быстро распалось. Тогда я понял, что мы совершенно упустили из виду, насколько изменились народные настроения.
Жестокие нападения с обеих сторон продолжались, и их стало так много, что отмахиваться от них было невозможно. В основной массе стычки происходили где-то далеко, в других городах, но, когда двух парней зарезали буквально в квартале от нашего дома, сомнений в серьезности происходящего больше не осталось. Как-то на выходных мы ездили в Бристоль, к родителям Изобель, и всю дорогу туда и обратно натыкались на полицейские патрули и военные кордоны. Сельская Британия, издавна считавшаяся символом спокойствия и гармонии, теперь превратилась в место, полное ловушек и опасностей.
Начали расползаться слухи, объяснявшие ряд происшествий, которые власти упорно замалчивали. В частности, говорили, что африканские иммигранты сбиваются в вооруженные формирования, что кто-то из-за границы снабжает их оружием, что формирования эти захватывают дома в городах и выгоняют оттуда жильцов.
В последние дни учебного семестра я и другие преподаватели отчаянно пытались донести свои убеждения до студентов. Они тоже хотели немало нам рассказать. А потом наступила сессия – и все.
По стране прокатилась волна забастовок трудящихся, а уличные демонстрации протеста стали регулярным явлением. Только тогда, в перерыве между семестрами, я осознал, насколько мы заблуждались. Попытки пробудить сочувствие к африммам не помогут. Да, в обществе была горстка влиятельных активистов либерального толка, но чем больше простых людей становились жертвами вооруженных африммских боевиков, тем меньше поддержки она находила.
На одной из самых массовых демонстраций в Лондоне я заметил кое-кого из своих студентов. Ребята несли большой плакат с названием нашего общества. Вообще я не собирался участвовать в шествии, однако сошел с тротуара и влился в толпу.
А в начале очередного семестра двери колледжа уже не открылись.

* * *

К нам подошли двое полицейских и сообщили, что мы находимся на закрытой территории и должны немедленно покинуть ее. Воинская часть неподалеку подняла мятеж, и скоро весь район будет оцеплен правительственными войсками.
Я сказал, что у нас сломалась машина и что никаких официальных предупреждений мы почему-то не получали.
Полицейские даже слушать меня не стали. Они еще раз повторили, чтобы мы немедленно убрались отсюда. Вскрикнула Салли: один из полицейских открыл заднюю дверь и вытащил девочку из машины. Я попытался вмешаться и получил в лицо кулаком.
Меня прижали к автомобилю и обшарили карманы. Обнаружив в бумажнике преподавательскую карточку, полицейские конфисковали мое удостоверение личности. Я было запротестовал, но без толку.
Изобель и Салли тоже подверглись обыску.
После этого полицейские выкинули наши вещи на дорогу, а запасные канистры с бензином перенесли к себе в багажник. Тут мне вспомнился один репортаж по радио, и я потребовал ордер. И снова никакой реакции от них не последовало.
Нам всучили какую-то бумажку, вроде квитанции. На одной стороне сообщалось, что мое имущество изымается как запрещенное к хранению и перевозке, но по завершении процедуры, описанной на обороте, я могу получить его назад.
На обороте был напечатан только номер телефона и три слова: «Полиция – отдел расследований».
Наконец те двое предупредили: через полчаса они вернутся. Если к тому времени мы никуда не уберемся, то за последствия они не отвечают.
Полицейские направились к своей машине, а я догнал того, кто ударил меня, и что было силы наподдал ему пониже спины. Он споткнулся и упал. Никогда такого со мной еще не было. Внутри все клокотало от страха и адреналина. Напарник того полицейского обернулся и накинулся на меня. Я попытался ударить его кулаком в лицо, но промахнулся. Мельком я разглядел, что на нем минимум трехдневная щетина. Он захватил меня за шею, повалил и, впечатав лицом в землю, стал заламывать мне руку за спиной. Первый тем временем поднялся, подошел к нам и трижды пнул меня под ребра.
На третьем ударе я сумел свободной рукой схватить его за ногу и подержать пару секунд, но он все-таки вывернулся. Я успел заметить, что он обут в обычные белые кроссовки.
У второго на куртке не было ни знаков отличия, ни личного номера. Он отпустил меня, и я упал ничком на дорогу.
После того как они уехали, Изобель помогла мне подняться и усадила на пассажирское сиденье. Потом достала салфетку и утерла у меня кровь.
Когда я наконец немного оправился, мы пошли через поле в направлении, противоположном тому, куда примерно указывали полицейские, сообщая нам про военный мятеж.
Бок болел страшно. Шел я, конечно, сам, но тяжести тащить не мог. Дышалось тоже через силу, и я боялся, как бы мне не переломали ребра. В итоге большие чемоданы несла Изобель, а маленький – Салли. Мне достался приемник. Я включил его, но поймал только одну волну «Би-би-си», на которой не передавали ничего, кроме музыки.
Ни жена, ни дочка не спрашивали у меня, что нам делать дальше. Мы в полной мере осознали, насколько бессильны повлиять на происходящее. Начался дождь, и мы спрятались под деревом на краю поля, испуганные и потерянные. Волна непредсказуемых событий захлестнула нас, и сопротивляться ей мы не могли.

* * *

Из «Гардиан» я узнал, что среди населения страны начинают образовываться три большие группы. Поскольку газеты так или иначе формируют мнение своих читателей, общественные перемены, описанные в статье, мне были знакомы.
К первой группе относились люди, которые уже имели неприятный опыт общения с африммами, а также убежденные расисты. Все они безоговорочно поддерживали политику правительства: вылавливать беженцев и массово выдворять их из страны.
Во вторую группу входили те, кто считал, что Великобритания служит всему миру примером толерантности и социальной интеграции, что благодаря развитой промышленности и экономике страна в состоянии приютить многочисленных беженцев, а также что в конечном счете волнения улягутся, иммигранты вольются в британское общество и всем это пойдет только на пользу. Такой точки зрения придерживались ведущие авторы «Гардиан», ее же в течение того вялотекущего периода, когда кризис только начинался, активно продвигала и редакция газеты, хотя основные события освещались вполне объективно.
И, наконец, была третья группа, считавшая, мол, пускай африканцы продолжают прибывать, вооружаются, сбиваются в ополченческие группировки и занимают чужие дома, лишь бы нас это не касалось.
Мое нежелание вмешиваться в происходящее, отчасти подкрепленное поведением жены, игнорировавшей ситуацию, автоматически причисляло меня к третьей группе.
Тем не менее я пытался разобраться, какой позиции придерживаюсь. Внутренне мне хотелось оставаться в стороне, к тому же в тот момент все мои мысли и свободное время занимал бурный роман с девушкой по имени Элоиза, но отчего-то ощущение непричастности стало меня угнетать и в конце концов заставило вступить в проафриммское общество, организованное студентами и моими коллегами по колледжу.
Однако политический и социальный климат в стране не поощрял подобных моральных соображений.
Вскоре после переизбрания кабинет Трегарта ввел массу новых законов, о которых говорилось в его предвыборной программе. В целях эффективной борьбы с так называемыми «ненадежными элементами» полиции разрешили задерживать людей и проводить обыски без объяснения причин. Демонстрации и митинги по политическим вопросам жестко контролировались, а следить за порядком помогали военные.
Тем временем к берегам Великобритании продолжали подплывать суда и лодки с африканцами. Кризис быстро набирал обороты.
После первой волны высадок правительство заявило, что нелегальных иммигрантов будут выдворять из страны, в том числе силой. Это стало причиной Пульского инцидента в Дорсете, где беженцев встречал армейский кордон. Новости о прибытии очередных двух судов просочились в СМИ, из-за чего в Пуле собралось несколько тысяч человек со всей страны. Противостояние закончилось жестоким столкновением военных с гражданскими, но африканцам все-таки дали высадиться.
Впоследствии правительство немного смягчило свою позицию: пойманных нелегалов будут доставлять в больницы, где им окажут необходимую помощь, после чего депортируют.
Радикализации общества способствовало и то, что посредством контрабанды африммы стали получать оружие. По официальной версии, иностранные державы таким образом пытались дестабилизировать обстановку. На самом же деле, внутри страны было немало группировок, стремившихся помогать беженцам. Однако появление вооруженных формирований лишь усиливало раскол.
Все это оказало непосредственное влияние на жизнь простых людей, причем не только в регионах, где орудовали подобные банды. Вскоре последовало разделение в рядах полиции, затем – в войсках и ВВС. Флот сохранил верность действующему правительству. Военный характер разгоравшегося конфликта окончательно закрепился, когда на подмогу к так называемой патриотической армии в качестве консультантов прибыло подразделение американских морпехов, а ООН объявила мобилизацию миротворческих сил.
Теперь уже никто не мог сказать, что происходящее его не касается.

* * *

– Говорят, мы идем к Августину?
– Давно пора, – проворчал мужчина, шагавший рядом со мной.
– Затосковал, что ли?
– Пошел на хрен.
Я молчал, вполуха слушая словесную перепалку. За прошедшую неделю похожие разговоры звучали по десятку раз на дню.
– Это Рафик решил. Остальные хотели ждать.
– Знаю. Молодец Раф.
– Он тоже затосковал.
– А он-то с чего? У него разве кого-то увели?
– Ага. Вроде бы он втихаря потрахивал жену Олдертона.
– Брехня.
– Правду говорю.
– А Олдертон что?
– Даже не догадывался.
– Да, ты прав, – гоготнул второй. – Что-то я в самом деле истосковался.
– Не ты один.
И они оба визгливо, по-старушечьи засмеялись, нарушая жуткую, ледяную тишину, висевшую вокруг.

* * *

Ночь мы провели под открытым небом; спали плохо. Утром нам посчастливилось найти магазинчик и приобрести почти все необходимое походное снаряжение – по обычным ценам. Как быть дальше, мы до сих пор и не решили, кроме того, что нужно побыстрее попасть в Бристоль.
Мы шли целый день и наконец разбили палатку в рощице рядом с полем. Ночью пошел дождь, но на этот раз нам было где спрятаться. По сравнению с неприятностями последних дней даже казалось, будто жизнь налаживается. Несмотря на очевидные трудности, мы не унывали. Однако, когда Изобель укладывала Салли, я услышал в их разговоре нотки напускного оптимизма, как будто они специально старались не разочаровать меня.
Должен сказать, в какие-то минуты я чувствовал себя искренне счастливым. В конце концов, мы наслаждались относительной свободой, тогда как в городах из-за строгого военного положения большинство людей и шагу не могли ступить. На время забылось и то, что у нас почти не осталось вещей, и то, что мы лишились крова, и то, что Бристоль так же недосягаем, как и раньше. Впрочем, об этом мы старались не говорить.
К вечеру следующего дня мы добрались до леса, где высокие деревья перемежались с густыми зарослями кустарника, давая укрытие от дождя и посторонних глаз. Несколько дней мы скрывались там. Именно тогда начали проявляться первые признаки отчаяния.
Еду и все необходимое мы покупали в деревне в получасе ходьбы от лагеря. Вопросов никто не задавал. Однако к концу недели деревня подверглась африммскому налету, и после этого жители отгородились баррикадами. Приобретать там припасы стало невозможно.
Пришлось двигаться дальше, по сельской местности на юг. Я все отчетливее чувствовал недовольство Изобель; мне она ничего не говорила, тем не менее стала бороться со мной за поддержку Салли.
На следующий день после того, как мы пересекли реку, наш конфликт достиг наивысшей точки.
Мы были полностью отрезаны от внешнего мира. Аккумулятор в радио и так уже садился, а после попадания в воду оно и вовсе перестало включаться. Пока Изобель и Салли сушили на солнце одежду и вещи, я отошел в сторону, чтобы сосредоточиться и принять решение относительно дальнейших наших действий.
О происходящем в стране мы ничего не знали, поэтому оставалось думать только о своих проблемах. Ясно было, что положение безрадостное. Мы часто видели, как по дороге проносятся армейские грузовики, а над головой денно и нощно кружат вертолеты, – и старались укрыться.
Гораздо позже я узнал, что как раз в эти дни по инициативе Красного Креста и ООН проводилась широкомасштабная гуманитарная операция, целью которой было собрать беженцев, вроде нас, лишившихся в ходе конфликта крова и средств к существованию, и вернуть их к нормальной жизни. Не знаю, удалось ли им кому-нибудь помочь, поскольку ни с чем подобным мы так и не столкнулись. Со временем стало ясно, что данное предприятие было обречено на провал изначально. Конфликт продолжал набирать обороты, дома теперь не только захватывали, но и обстреливали, и это лишь усугубляло социальную деградацию. Неудивительно, что доверия к гуманитарным организациям не было никакого. Не надо забывать и о том, что каждая противоборствующая сторона использовала их деятельность в качестве рычага тактического, политического или социального давления. Несколько конвоев Красного Креста даже подверглись обстрелу, многие погибли. Ввиду этого всякие гуманитарные операции постепенно свернули, а центры помощи стали обеспечивать скорее формальное присутствие, нежели на самом деле оказывать поддержку жертвам боевых действий.
Я уже долгое время не испытывал к Изобель никаких чувств. Наш брак превратился в общественную условность, а лишения стали последней каплей. Пока мы жили обычной, размеренной жизнью в своем доме в пригороде, на нелюбовь можно было закрывать глаза. Мы оба считали семью не более чем удобством, хотя едва ли бы в этом сознались. Теперь же, когда нас всюду преследовала опасность, когда главным стало просто выжить, смысла притворяться больше не было. Я с пронзительной ясностью осознал, что брак наш исчерпал себя и что с ним пора покончить. Соображения практичности я сознательно игнорировал. Изобель придется выживать самостоятельно или сдаться в руки полиции. Салли останется со мной. Мы с ней вернемся в Лондон, а дальше будет видно.
Вот еще один редкий случай, когда я смог самостоятельно принять решение. Оно было жестким и совсем мне не нравилось. Все-таки нас с Изобель связывали воспоминания, в том числе немало хороших. Однако синяки от пинков полицейского еще не сошли и служили напоминанием о том, во что превратился окружающий мир. Те минуты, когда мы с Изобель думали, что совместную жизнь еще можно наладить, оказались самообманом.
Сожалений я не испытывал.

* * *

Мы должны были прийти к Августину на следующий день, но по ряду причин нам пришлось заночевать в поле. Спать на открытой местности никому не нравилось, все предпочитали заброшенные дома или хозяйственные постройки. Жесткая земля и холод не давали заснуть. Кроме того, около полуночи выяснилось, что мы остановились недалеко от батареи ПВО. Несколько раз включались прожектора, следом грохотали орудия и свистели ракеты. В кого стреляли, так и осталось неясным.
Выдвинулись с рассветом, замерзшие, сонные и раздраженные. В паре часов ходьбы от места назначения нас остановил патруль американских морпехов – ненадолго, всего на десять минут. Обыск произвели спустя рукава, для галочки.
Событие это, впрочем, заставило нас собраться, так что дальше мы шли осторожнее и к полудню уже были в нужной округе.
Рафик выслал меня и еще двоих на разведку – узнать, на месте ли лагерь. Ориентировались мы только по схемам картографо-геодезической службы, а координаты передавались беженцами от группы к группе. В достоверности указаний сомневаться не приходилось, однако из-за военных действий лагерь мог переехать. Кроме того, существовало негласное правило сообщать о своем приходе заранее.
Рафик остался руководить устройством лагеря и приготовлением еды, а мы отправились вперед.
Координаты привели нас в поле, на котором когда-то выращивали урожай. Уже больше года оно было заброшено и сплошь поросло травой и сорняками, но кое-где проглядывали сухие стебли злаков. Тут и там виднелись следы человеческого пребывания: выгребная яма, груда мусора, вытоптанные или выжженные участки земли, – но сам лагерь пропал. Мы молча прочесывали поле, пока кто-то не нашел придавленную камнями картонку в полиэтиленовом пакете. На ней было написано «Августин» и даны координаты. Сверившись с картой, мы обнаружили, что надо пройти еще немного дальше.
Новый лагерь обосновался в лесу. Он состоял из нескольких разномастных палаток: от полотняных навесов максимум на одного-двух человек до шатров вроде шапито. Весь лагерь был обнесен забором, и, чтобы попасть внутрь, посетителям надо было пройти через главную палатку, установленную на входе.
Над ней висел кусок скатерти или простыни, где было грубо намалевано «АВГУСТИН» и, чуть ниже, «ТРАХ ПО БАРТЕРУ». Мы вошли.
Внутри стоял стол на козлах, за которым сидел мальчишка.
– Августин здесь? – спросил я у него.
– Он занят.
– Поговорить-то с ним можно?
– Сколько вас?
Я ответил. Мальчишка вышел из палатки в лагерь. Через несколько минут появился Августин собственной персоной – явно не британец.
– Приведете мужчин? – спросил он, обращаясь ко мне.
– Да.
– Когда?
– Примерно через час.
Августин сверился с часами.
– Идет. До шести закончите?
Мы кивнули.
– Хорошо, – сказал он и добавил: – Вечером будут еще.
Мы снова кивнули и направились к временной стоянке, где нас ждали Рафик и остальные. Я понимал, что, если рассказать всем, как найти бордель Августина, кто-нибудь наверняка захочет улизнуть, чтобы пробраться туда первым. Отчего-то возможность выбрать себе женщину из всего ассортимента казалась чрезвычайно важной. Поэтому я не стал сообщать местоположение борделя никому, даже Рафику; сказал лишь, что с прошлого раза он переехал. Когда стало ясно, что мы пойдем туда только вместе, все успокоились и сели обедать. После еды я повел нашу группу к Августину.
Мы с Рафиком в сопровождении еще двух товарищей вошли в главную палатку. Остальные столпились кто у входа, кто снаружи. Я обратил внимание, что за время нашего отсутствия Августин привел себя в порядок и поставил деревянный барьер у выхода внутрь лагеря, чтобы мы не вломились туда все разом.
Теперь он сидел за столом, а рядом с ним – высокая белая женщина с длинными черными волосами и выразительными голубыми глазами. В них читалось нечто вроде презрения.
– Сколько предлагаете? – спросил Августин.
– А сколько нужно? – спросил Рафик.
– Что у вас есть?
– Еда.
– Еды не надо.
– Больше нам предложить нечего.
– Еды не надо. Надо оружие. Или женщин.
– Есть свежее мясо, шоколад и консервированные фрукты.
Хотя Августин недовольно сморщился, было видно, что отказываться он не собирается.
– Ладно. Оружие?
– Нет.
– Женщины?
Не касаясь темы похищения, Рафик объяснил что женщин у нас нет. Августин сплюнул на стол.
– А рабов сколько?
– Рабов тоже нет.
Я думал, нам не поверят. Рафик рассказывал, как в прошлый раз Августин, будучи в более благосклонном расположении духа, по секрету поделился, что в каждой группе белых людей есть африканцы: рабы или заложники. Даже если закрыть глаза на моральную сторону вопроса, ввиду бесконечных задержаний, допросов и обысков со стороны полиции и других группировок такое было просто немыслимо. Августин явно фантазировал. Впрочем, развивать тему он не стал.
– Ладно. Какая еда?
Рафик протянул ему перечень продуктов, которые мы были готовы обменять. Августин передал бумагу женщине, чтобы та зачитала вслух.
– Мяса не надо. У нас много. Быстро тухнет. Беру шоколад и консервы.
После непродолжительных торгов сумму обмена согласовали. По сравнению с тем, сколько мы платили раньше, Рафик выбил просто отличную сделку. Либо же дела у Августина идут совсем неважно. В любом случае, я думал, что выйдет дороже. Кстати, интересно, отчего он так зациклился на оружии?
Мы вернулись к тачкам и выгрузили оттуда оговоренное количество продуктов. Когда с формальностями было покончено, нас провели внутрь лагеря.
Августин уже стоял там с тремя шлюхами. Опережая товарищей, я шагнул к ближайшей. Она была высокая, полногрудая, с широкими бедрами, на вид лет двадцать пять. Когда я заговорил с ней, она обнажила зубы, как будто для того, чтобы я осмотрел и их тоже.
Девушка отвела меня к крошечной палатке на самом краю лагеря. Места внутри совсем не было, поэтому она стала раздеваться снаружи. Я в это время огляделся по сторонам, остальные шлюхи возле своих палаток поступали так же.
Раздевшись, девушка заползла внутрь. Я снял штаны, сложил их рядом с ее одеждой и залез следом.
Она лежала на грубой подстилке, сшитой из нескольких старых одеял. Палатка просматривалась насквозь. Будь девушка еще немного повыше, ее голова и ступни торчали бы на улице. Она раздвинула ноги, а я навалился сверху и вошел. Почувствовать соприкосновение плоти с плотью я не успел, упершись рукой во что-то холодное и металлическое, с острыми углами. Я хотел было откинуть предмет в сторону, чтобы не мешался, но, коснувшись, нащупал спусковой крючок и предохранитель. Винтовка.
Двигаясь внутри девушки, я стал подталкивать винтовку к краю палатки. Шлюха лежала с закрытыми глазами, шевеля бедрами в такт со мной и никак не реагируя на посторонние движения. Наконец я отодвинул винтовку достаточно далеко от нас, но она по-прежнему оставалась под одеялами.
Отвлекшись на оружие, я потерял возбуждение и почувствовал, как член слабеет, хотя и находится внутри девушки. Я попробовал снова сосредоточиться на ней, на ее теле, исходящем от нее аромате, и это подействовало. Заминка, однако, дала о себе знать, и кончил я куда медленнее обычного. За время соития мы оба сильно вспотели.
Наконец мы оделись и вернулись к главной палатке. Товарищи встретили мое появление непристойными комментариями, мол, слишком долго. Девушка, с которой я был, вновь встала в строй, и ее тут же выбрал другой мужчина.
Я протиснулся в палатку, где Августин и его женщина сидели за столом в окружении выменянной еды, а оттуда – наружу, к оставленным тачкам. Я обошел их и направился к деревьям.
Оглянувшись, я увидел, что Августин подозрительно смотрит мне вслед. Я почесал в паху, мол, надо отлить. Он махнул рукой, и я пошел дальше.
Отойдя на почтительное расстояние, я сделал широкий крюк, держа лагерь по левую руку. Потом осторожно приблизился к палаткам. Никого рядом не было.
Прячась за каждым деревом и кустом, я подобрался к палатке, где лежала винтовка. Еще раз убедившись, что никто меня не видит, я на четвереньках подполз к пологу и прижался к земле, под тросом, соединявшим части забора.
В палатке мужчина оскорблял шлюху, покрывая самыми мерзкими ругательствами ее расу. От перевозбуждения голос у него срывался и хрипел. Она в ответ страстно стонала.
Я просунул руку под полог и нащупал винтовку. Медленно, чувствуя, как заходится сердце, я вытащил оружие из-под подстилки и кинулся к деревьям. Спрятав винтовку в густых зарослях боярышника, я направился обратно ко входу в лагерь.
Завидев меня, Августин отпустил похабный комментарий. Вокруг рта у него были коричневые разводы от шоколада.

* * *

Закрытие колледжа привело ко второму крупному финансовому кризису в моей жизни. Какое-то время мы с Изобель жили на сбережения, но уже через месяц стало ясно, что надо искать работу. До этого я не торопился, так как ходили слухи, мол, колледж вот-вот откроют. Я периодически звонил в администрацию. Там даже трубку не брали. Поэтому я все-таки искал себе другое место, хотя и без особого энтузиазма.
Великобритания переживала глубокую рецессию. Сколько бы правительство ни хвасталось своей налоговой политикой, от череды неудачных решений это не спасало. Именно экономическая программа принесла Джону Трегарту и его свите победу на выборах, однако на деле бюджет месяц за месяцем уходил в минус, государственный долг достиг рекордных отметок, резко подскочили цены, начались массовые увольнения.
Первым делом я пошел по издательствам, убежденный в том, что магистерская степень по истории Англии обеспечит мне должность редактора или консультанта, хотя бы временную. Очень скоро мне пришлось отказаться от этого заблуждения: моя степень не стоила и гроша. Кроме того, в книгопечатной отрасли, как и в остальных, всеми способами стремились сократить расходы, в первую очередь на сотрудников. Такие же сочувственные взгляды я встречал, обращаясь в разные учреждения – работа в конторе тоже исключалась. Туда, где требовался ручной труд, можно было не соваться. С середины семидесятых распределением рабочих мест в промышленности ведали профсоюзы. На серьезных предприятиях действовал принцип «закрытого цеха», на всех прочих низкоквалифицированный труд либо почти не оплачивался, либо им занимались сплошь иммигранты.
Окончательно отчаявшись, я обратился за помощью к отцу. До выхода на пенсию он занимал должность управляющего директора небольшой сети предприятий и по-прежнему имел там кое-какое влияние. Только крайняя нужда заставила меня пойти к нему. Мы практически не общались вот уже несколько лет, так что от этой встречи удовольствия никто не получил. Нехотя и в виде большого одолжения отец все-таки выбил для меня местечко на текстильной фабрике. Увы, я не смог выразить ему свою благодарность и раскаяние за то, что мы столь долго пробыли в ссоре. Он умер через пару месяцев, так и не узнав, насколько изменилось отношение сына к нему.
Когда насущный вопрос с деньгами был решен, я стал следить за ситуацией в стране. Улучшений не наблюдалось; напротив, во многом становилось только хуже. Испортилось даже то, что всегда казалось мне незыблемым. Проблемы возникали в каждом аспекте жизни, взять хоть поездки, хоть просмотр телевизора (особенно если учесть, что смотреть было практически нечего), хоть поход за продуктами. Преступность росла, школьники учились в переполненных классах, в больницах очереди на операции растягивались на годы, свет и газ отключали все чаще.
Существовали и более масштабные проблемы. Оказалось, наш колледж закрыли в соответствии с тайным замыслом министерства образования, нацеленным на сокращение числа заведений, дающих высшее образование. Крупным университетам пока ничего не грозило, но центры профессиональной переподготовки, курсы повышения квалификации и техникумы повсеместно закрывались. Прошло всего полгода, и корпуса колледжа перевели в коммерческое пользование, а землю продали под застройку. Не сказать чтобы народ возмущался: многие считали университеты рассадниками либеральных взглядов, которые и привели к нынешнему бардаку. Поначалу ситуация с вузами вызвала кое-какие протесты, но очень скоро внимание общественности переключилось на другие темы.
Работа на текстильной фабрике была однообразной и несложной. Я разрезал материю на куски определенной длины, складывал по цвету и типу ткани, проверял упаковку и правильность этикеток, а затем сопровождал партию до пункта выдачи. Эта процедура повторялась раз по десять за день, а если заказов много, то чаще. За неделю я довел работу до автоматизма, и она превратилась в монотонную рутину. Ради денег приходилось терпеть.

* * *

– Изобель, – позвал я, – подойди на минутку. Нам нужно поговорить.
– Я как раз тоже хотела с тобой побеседовать.
Оставив Салли у палаток, мы отошли в сторону. Нам обоим было неловко оказаться наедине. Даже не помню, когда мы в последний раз вот так вот разговаривали – может, несколько дней назад, а может, несколько недель. Отчего-то вспомнилось, что уже три месяца мы не спали вместе.
Я старался не смотреть на жену.
– Нужно что-то делать, Алан, – сказала она. – Так больше жить нельзя. Мне страшно за нас. Мне жалко Салли. Давай вернемся в Лондон.
– Боюсь, тут ничего не поделаешь. Ни до Лондона, ни до Бристоля нам не добраться. Остается ждать.
– Ждать чего?
– Откуда я знаю?.. Пока все уляжется. Мы с тобой в одинаковом неведении.
– А о дочери ты подумал? Ты хоть внимание на нее обращаешь? – спросила она с нажимом. – До меня тебе дела тоже нет?
– Изобель, мы все в одной лодке.
– Да, и ты сидишь сложа руки!
– Если у тебя есть здравые предложения…
– Угони машину, застрели кого-нибудь – в общем, делай что хочешь, но чтобы мы жили как люди, а не как полевые мыши! Куда-то же можно податься. Наверняка у моих родителей все хорошо. Или давай вернемся в лагерь. Уверена, увидев Салли, они нас впустят.
– А что с ней?
– Ты все равно не поймешь.
– То есть?
Она не ответила, но я, кажется, понял. Никаких проблем у Салли не было, кроме очевидных. Изобель просто снова решила наступить мне на больную мозоль.
– Не дави на меня так. Я не могу волшебным образом все решить. Да и ты тоже. Если бы выход был, мы бы его нашли.
– Нужно искать. Нельзя вечно жить в палатке посреди поля.
– Ты разве не видишь, что в стране творится? Полный раздрай, и в Лондоне, думаю, не лучше. Все дороги перекрыты полицией, в города стянуты войска. Газет не печатают, радио глушат. Поэтому я предлагаю ждать – столько, сколько нужно, пока ситуация хотя бы немного стабилизируется. Даже будь у нас машина, сомневаюсь, чтобы нам дали далеко уехать. Когда ты в последний раз видела водителей на дороге?
Изобель не выдержала и расплакалась. Я попытался утешить ее, но она меня оттолкнула. Пришлось стоять и ждать, пока она успокоится. Разговор складывался не так, как я ожидал. Салли все это время наблюдала за нами с противоположного края поля.
Наконец Изобель немного успокоилась.
– Послушай, – сказал я, – чего тебе больше всего хочется?
– Тебе-то какая разница?
– И все-таки скажи.
Она тяжело вздохнула.
– Мне хочется, чтобы все снова было как раньше.
– Как дома в Саутгейте? Со всеми нашими скандалами?
– И со всеми женщинами, с которыми ты пропадал по ночам.
Изобель знала о моих похождениях на стороне, но ее обвинения давно меня не задевали.
– И это, по-твоему, лучше? – спросил я. – Ты правда так думаешь?
– Да, я так думаю.
– То есть наша семейная жизнь тебя полностью устраивала и ты правда хочешь все вернуть?
Я тоже задавался этим вопросом. Свой ответ у меня был: наш брак закончился, даже не начавшись.
– Все что угодно… лишь бы не так, как сейчас.
– Изобель, это не ответ.
Я уже приготовился сообщить ей свое решение. Да, понимаю, жестоко ставить человека перед фактом, особенно когда он в таком состоянии, но по крайней мере это выход из положения, которое ненавистно нам обоим. Только я хотел идти вперед, тогда как она хотела повернуть время вспять. С другой стороны, а какая, собственно, разница?
– Хорошо, тогда предлагаю разделиться, – сказала Изобель. – Ты вернешься в Лондон и попробуешь найти нам жилье. Я заберу Салли, мы доберемся до Бристоля и будем ждать от тебя вестей. Что скажешь?
– Нет, ни в коем случае, – не раздумывая ответил я. – Салли я тебе не отдам. Ты не сможешь ее защитить.
– Что значит не смогу защитить? Я ее мать!
– Быть матерью не значит быть способной на все.
Прежде чем отвести взгляд, я увидел в глазах жены неподдельную ненависть. На самом деле, я изменял ей не потому, что искал кого-то получше, а потому, что это создавало между нами дистанцию. Не потому, что мне чего-то не хватало в нашем браке, а потому, что у меня не было сил жить в нем. Да, началось все с неудовлетворенности в постели – виной тому какие-то личные проблемы Изобель, – но со временем это перестало быть главной причиной. Семейные трудности накапливались снежным комом, и в итоге я уже не знал, как с ними справиться. Свою вину я, конечно, не отрицаю. Именно поэтому ее гнев и вызвал у меня одновременно и обиду, и раскаяние.
– В общем, я все сказала. От тебя вариантов явно не дождешься.
– Почему же? Как раз наоборот.
– Да? И что же ты предлагаешь?
Вот теперь я все ей сказал: Салли остается со мной, а она пусть отправляется в Бристоль в одиночку. С собой она может взять большую часть денег и столько еды и снаряжения, сколько нужно. Почему я так решил, спросила Изобель. Я ответил без обиняков, мол, брак наш окончательно распался и в нынешней общественной обстановке сохранять его незачем. Верить, будто прошлое можно вернуть, значит, обманывать себя, а это только навредит будущему дочери. Кроме того, со мной Салли в безопасности. Когда же все закончится, мы оформим развод официально, и я стану опекуном Салли.
– Так, с меня хватит, – ответила Изобель и ушла.

* * *

Когда у меня наконец появилась возможность рассмотреть украденную винтовку, я вспомнил, что у нас есть патроны как раз для этой модели. Они хранились у Рафика, поэтому про оружие пришлось рассказать.
Если не ошибаюсь, патроны были у него все время, сколько я в группе, хотя откуда – неизвестно.
Мы беседовали наедине. Рафик сказал, что патронов всего двенадцать, а также посоветовал немедленно избавиться от винтовки – ради общего блага. На мой вопрос «почему» он просто напомнил, что недавно в качестве наказания за незаконное хранение и ношение огнестрельного оружия снова ввели смертную казнь.
– Да где сейчас соблюдаются законы? – возразил я, хотя, признаться, эта новость меня порядком встревожила.
– Что ж, тогда тем более: каждый сам за себя.
– В таком случае иметь винтовку лучше, чем не иметь.
– Как посмотреть, Уитмен, – произнес Рафик, глядя мне в глаза, что было для него нехарактерно.
Про себя я пришел к выводу, что он просто завидует. Вооружись мы раньше, стал доказывать я ему, смогли бы защитить женщин. Зверства по отношению к беженцам усиливаются, надеяться нам не на кого, только на самих себя.
Рафик парировал: да, нас часто задерживают и допрашивают, зато, в отличие от других групп, не избивают, не кидают в тюрьму, не пытают и не насилуют – потому, что считают нас безвредными. Ни на одном обыске у нас не нашли ничего опасного.
Я сказал, что беру всю ответственность на себя. При угрозе поимки или ареста я тут же спрячу винтовку, а если не получится, то сознаюсь, мол, никто, кроме меня, про нее не знал.
В конце концов Рафик уступил, хотя патроны решил придержать. Отдал он их мне только через день.
Я разобрал винтовку, прочистил и смазал ее, потом потренировался в прицеливании. Стрелять не пробовал, чтобы не тратить патроны и не привлекать внимание шумом. Один наш товарищ немного разбирался в оружии. Он сказал мне, что винтовка дальнобойная и мощная, а также спросил, не проходил ли я стрелковую подготовку.
Постепенно я стал замечать, что иерархия внутри нашей группы немного изменилась.

* * *

Я приехал в город до обеда, когда подготовка к празднику подходила к концу. С центральной площади убрали все автомобили, и теперь там гуляли люди. Трудно было даже представить, что в обычные дни здесь не протолкнуться от машин, направляющихся к побережью.
Перед магазинами, чьи фасады выходят на площадь, устанавливали деревянные прилавки с товаром. Тут и там рабочие на лестницах развешивали гирлянды. Чуть ли не каждое окно было украшено цветами. В самой широкой части площади, напротив муниципалитета, разбили небольшой парк аттракционов: детскую карусель, горку, качели-лодки и призовые киоски.
В соседнем с гостиницей переулке остановился большой автобус, из него вышли пятьдесят-шестьдесят пассажиров и направились в ресторан, отделанный под эпоху Тюдоров. Я дождался, пока все войдут внутрь, и зашагал в противоположную сторону, подальше от центра, бродить по улочкам между домами.
Когда я вернулся на площадь, праздник был в самом разгаре.
В первый раз я увидел ее у витрины с кожаными сумочками. В те годы девушки носили платьица из очень тонкого материала с подолом сильно выше колена. На ней было как раз такое, бледно-голубого цвета. Мне девушка показалась очень красивой. Я направился к ней через площадь, но она уже отошла и затерялась в толпе. Я постоял немного у магазина с кожей, надеясь разглядеть ее среди народа, затем переместился в проход между тиром и киоском, где метали шары.
Примерно через час я заскочил в гостиницу выпить кофе, а после этого вернулся на площадь. Рядом с одним из грузовиков, на которых привезли аттракционы, я снова увидел ту девушку. Она шла наперерез мне, задумчиво опустив глаза, потом поднялась по лестнице, ведущей к муниципалитету. Там она обернулась, и наши взгляды встретились. Я двинулся к ней.
Однако когда я дошел до ступенек, она уже вошла в здание. У меня за спиной раздался какой-то треск, затем вопль, крики. Оборачиваться я не стал. Еще пару минут из громкоговорителей гремела музыка, перекрывая собой шум, пока наконец кто-то не сообразил ее отключить. В наступившей тишине отчетливо слышалось женское рыдание.
Только когда появилась «Скорая», я решил посмотреть, что случилось. Оказалось, маленький мальчик застрял ногами между платформой карусели и ее движущейся частью.
Я наблюдал за спасением ребенка. Санитары никак не могли к нему подступиться, пока наконец не подъехала пожарная бригада. С помощью электропилы они вырезали кусок платформы и извлекли мальчика. Он был без сознания. Его увезли в больницу, музыка заиграла снова, и вдруг я заметил, что со мной рядом стоит та самая девушка. Я взял ее за руку и увел с площади на боковые улочки, по которым гулял днем.
От ее красоты я почти утратил дар речи. Мне хотелось покрасоваться, но нужные слова никак не лезли в голову.
Вечером мы пришли ко мне в гостиницу, и я угостил девушку ужином. После еды она вдруг засуетилась и сказала, что ей пора. Я проводил ее до выхода, однако идти за ней дальше она мне запретила. Поэтому я вернулся в гостиничное фойе и до ночи смотрел там телевизор.
На следующее утро я прочитал, что мальчик умер, не доехав до больницы, и тут же выбросил газету в мусорное ведро.
Мы с Изобель договорились встретиться после обеда, так что у меня было свободное время. От нечего делать я наблюдал, как рабочие разбирают аттракционы и складывают детали на грузовики. К полудню на площади ничего не осталось, и полиция открыла проезд для автомобилей.
Перекусив в гостинице, я взял у друга мотоцикл и выехал на шоссе. Через полчаса я добрался до Изобель. Настроение у меня было приподнятое. Как я и просил, она надела то же бледно-голубое платьице. Мы снова пошли гулять, на этот раз по тихим загородным тропкам.
По дороге к городу мы попали под внезапный летний ливень. Пришлось ловить машину и отвозить Изобель домой. На порог она меня не пустила. Зато я пообещал, что приеду снова на следующей неделе, и мы условились о встрече.
Когда я вернулся в гостиницу, портье рассказал мне, что мать того ребенка покончила с собой. По его словам, именно она попросила мальчика встать на движущуюся карусель. Мы немного обсудили этот трагический случай, после чего я пошел в ресторан ужинать, а затем – в местную киношку, где показывали сдвоенный сеанс с фильмами ужасов. В перерыве я увидел Изобель: она сидела через несколько рядов впереди и целовалась с каким-то мужчиной явно старше ее. Меня она не заметила. Я не стал досиживать до конца сеанса и ушел, а наутро уже был в Лондоне.

* * *

В одной деревеньке я нашел радиоприемник с севшими батарейками. Я вынул их и позже при первой возможности подогрел на огне. Пока они не остыли, я вставил их обратно и включил приемник.
Полоса вещания «Би-би-си» к тому времени сузилась до одной волны. Крутили сплошную музыку, изредка прерывая ее новостными выпусками. Подогретых батареек хватило еще на два часа, и за это время не прозвучало ни слова о боевых действиях, беженцах или политической обстановке. В новостях говорили только о крушении самолета в Южной Америке.
Когда мне в следующий раз удалось раздобыть батарейки, «Би-би-си» уже не ловилась. Я нашел только радиостанцию «Мир вам», которая вещала с переоборудованного балкера, стоявшего на приколе у острова Уайт. Ее эфир заполняли молитвы, библейские чтения и церковные песнопения.

* * *

Продукты снова были на исходе, и Рафик решил пойти в ближайшую деревню, чтобы чего-нибудь выменять. Мы стали изучать карту.
Любые населенные пункты, в которых больше тысячи жителей или которые находились рядом с основными дорогами, лучше было обходить стороной. Как правило, эти деревни и города занимала та или иная группировка, а значит, они либо на военном положении, либо там содержится укрепленный гарнизон. Нам приходилось закупаться в уединенных поселках, усадьбах или на отдельно стоящих фермах. Попадая в места, где жители расположены к торговле и обмену, мы обустраивали лагерь неподалеку.
Изучив карту, Рафик принял решение идти к селу в часе пути к западу. Кто-то возразил, типа слышал раньше, еще до того как прибиться к нашей группе, что за селом находится штаб патриотических сил, и предложил пойти в обход через деревни либо на севере, либо на юге.
Начали обсуждать, но последнее слово все равно оставалось за Рафиком. Нам необходима еда, сказал он, а поскольку рядом с селом есть несколько ферм, то лучше всего направиться туда. Действительно, дойдя до села, мы увидели две-три огороженные и укрепленные фермы.
По неписаному закону беженцы имели право пересекать брошенные поля или разбивать там лагерь – с условием, что они не крадут еду и не вторгаются в хозяйственные постройки.
Несколько недель назад к нам прибились беженцы из Восточной Англии. Они вели себя слишком самостоятельно, мол, делаю что хочу, и Рафик приказал им убираться.
Мы прошли мимо ферм к селу. Колонну по обыкновению возглавлял Рафик и еще трое, затем следовали тачки с пожитками, походным снаряжением и товарами на обмен. Остальные тянулись в хвосте.
Винтовку мы спрятали под фальшивой панелью на дне главной тачки, где также хранили разные запрещенные вещи на случай ареста или обыска, поэтому Рафик велел мне держаться возле нее.
Я понял, что отношение нашего лидера к винтовке изменилось. Раньше он твердо выступал за то, что лучшая защита – это быть безоружными, теперь же признавал, что средства самообороны нужны, особенно если потенциальные враги не знают об их существовании.
Мы шли по проселочной дороге, которая вела от близлежащего городка на восток, где соединялась с шоссе. Опыт подсказывал нам, что к незнакомым населенным пунктам лучше подходить по дороге, нежели через поля. Да, так мы слишком открывались; с другой стороны, это способствовало доверию, что полезно для торговли.
Судя по карте, у села не было четко выраженного центра, и состояло оно из двух улочек с хаотично разбросанными домами. Первый дом миновали в тишине – заброшенный, с выбитыми окнами. Такой же второй дом, и третий, и вообще все дома по пути.
Только мы вышли на перекресток, как спереди раздался выстрел, и одного из нас, шедшего рядом с Рафиком, отшвырнуло назад.
Мы остановились. Кто был возле тачек, пригнулись, остальные укрылись где попало на обочине. Я посмотрел на упавшего, он лежал в шаге от меня. Пуля попала в шею и вырвала приличный кусок мяса. Кровь била фонтаном во все стороны, и хотя глаза уже остекленели и бессмысленно смотрели в небо, в горле еще тихо булькало. Через пару секунд все стихло.
Я был потрясен произошедшим. Скитаясь по разоренной войной стране, я видел немало мертвых тел, но впервые человека, к тому же знакомого, убили на моих глазах.
Я отполз в сторону и укрылся с другого бока тачки.
Дорогу впереди перегораживала баррикада, причем не типичное нагромождение камней, старых автомобилей и досок, а капитальное сооружение из кирпичей и цемента. Посередине были вделаны узкие пешеходные ворота, а по бокам от них – два высоких ограждения, за которыми виднелись люди. Прозвучал очередной выстрел; пуля расщепила деревянный борт тачки совсем рядом со мной. Я пригнулся еще ниже.
– Уитмен, у тебя винтовка! Стреляй!
Я оглянулся на Рафика. Он и еще двое распластались в придорожной канаве.
– Бесполезно, они в укрытии, – сказал я.
По обе стороны от баррикады тянулись бетонные стены, из-за которых торчали крыши домов. Интересно, можно ли как-нибудь попасть в село через поля… Впрочем, местные настроены крайне враждебно, так что лучше и не пытаться.
Сунув руку под фальшивое дно тачки, я вытащил винтовку и зарядил ее. Все наши смотрели на меня. Стараясь не высовываться, я направил оружие в сторону баррикады в поисках удобной мишени и стал ждать, пока кто-нибудь подставится.
За следующие несколько мгновений у меня в голове пронеслось множество мыслей. Не в первый раз я держал в руках серьезное оружие, хотя никогда не целился в кого-то с намерением причинить вред или убить.
– Чего ты ждешь? – тихо спросил Рафик.
– Не вижу, в кого стрелять.
– Так выстрели в воздух… Хотя нет, погоди. Сейчас что-нибудь придумаю.
Я с готовностью опустил ствол, а когда Рафик велел мне спрятать винтовку, я выдохнул от облегчения. Не знаю, как я поступил бы, если бы он приказал мне стрелять.
– Ничего не выйдет, – сказал Рафик, обращаясь не столько ко мне, сколько к остальным. – Мы не пробьемся. Надо отходить.
Думаю, я догадывался об этом с самого начала. А еще я понял, что такими словами Рафик серьезно подрывает свой авторитет. Мужчина, который предупреждал нас о штабе патриотистов, молча лежал рядом.
Наша тачка была накрыта куском белой ткани. Мы время от времени поднимали его, чтобы продемонстрировать свой нейтралитет. Рафик попросил меня передать ему ткань, поднялся и развернул ее. Никто не стрелял. Я невольно восхитился его храбростью. На его месте я точно не стал бы рисковать жизнью. Вообще, я заметил, что в минуту опасности наиболее честен с самим собой.
Затем Рафик приказал нам отступать к дороге и медленно уходить. Не покидая укрытия за тачкой, я покатил ее следом, и весь отряд потянулся прочь от села.
Рафик остался, держа белый флаг в вытянутой руке, будто прикрывал нас. Очень медленно и осторожно он шел за нами, при этом не сводя глаз с баррикады. Кто знает, что было бы, если бы он, как и остальные, подставил спину.
Мы едва скрылись за поворотом, где стрелок бы нас не увидел, как прозвучал очередной одинокий выстрел. Те, кто не катил тачки, кинулись врассыпную, остальные побежали вперед, пока село не скрылось из виду. Только тогда мы почувствовали себя в безопасности и остановились.
Через несколько секунд Рафик, отчаянно матерясь, догнал нас. Пуля прошила белый флаг и разорвала ему рукав. Возле локтя зияла дыра размером с блюдце. Возьми стрелок хотя бы чуть выше, Рафику раздробило бы кость.
Этой ночью перед сном я понял, что сегодняшние события прибавили нашему лидеру авторитета. Естественно, я не стал ни с кем делиться – из боязни показаться еще большим трусом, чем на самом деле. Впервые с того дня, когда африммы увели у нас женщин, я испытал сильнейшее желание заняться сексом с Изобель. Я тосковал по ней, хотел ее, мучимый обманчивыми воспоминаниями о счастливом прошлом.

* * *

После обеда я остался с дочкой, а Изобель пошла в ближайшую деревню выпрашивать еду. Деньги у нас были на исходе: из всех средств, которые мы забрали из дома, осталось не более нескольких фунтов.
Впервые мне удалось поговорить с дочкой, как со взрослой. Ни я, ни Изобель не сообщали ей сути нашего разговора, однако Салли, видимо, сумела сделать выводы самостоятельно. Теперь она говорила и вела себя, как зрелый и ответственный человек. Я несказанно гордился ею.
Вечером мы молчали; наше общение с Изобель ограничивалось лишь насущными вопросами. Ночью мы как обычно разошлись по палаткам: Изобель и Салли в свою, я в свою. Меня раздражало, что в той беседе мы так и не пришли ни к какому решению. Как будто и не говорили вовсе.
Я целый час лежал, пытаясь уснуть. Только я задремал, как меня вдруг разбудила Изобель.
Я коснулся ее в темноте. На ней ничего не было.
– Что та…
– Тс-с. Салли разбудишь.
Расстегнув мой спальный мешок, она забралась внутрь и прижалась ко мне. Не думая о том, что было между нами днем, я сквозь сон обнял ее и начал ласкать.
Секс получился странным. В полусне я совершенно не соображал, в чем дело, поэтому долго не мог сосредоточиться и кончить. Все было так неожиданно. Изобель, однако, оглушительно стонала и как будто не могла насытиться. Никогда не замечал за ней такого. Она испытала оргазм дважды, причем в первый раз настолько бурно, что я даже встревожился.
Мы несколько минут лежали обнявшись, а затем Изобель что-то прошептала – я не расслышал – и стала выбираться из-под меня. Я перевернулся на бок, и она вывернулась. Я попытался удержать ее за плечо, но она молча поднялась и вышла из палатки. Согретый оставшимся теплом, я снова заснул.
Наутро мы с дочкой обнаружили, что остались одни. Изобель ушла.

* * *

На следующий день, поскольку продуктов мы так и не раздобыли, собрали общий совет. Составив список всех имевшихся припасов, мы рассчитали, что их хватит максимум на два дня. Потом придется сидеть на сухом пайке – печенье, шоколад и прочее, – но тоже недолго, да и что это за питание.
Мы впервые столь явно столкнулись с угрозой голода.
Рафик изложил варианты наших дальнейших действий.
Самый простой, начал он, – ничего не менять, а продолжать ходить по деревням и селам, выменивать еду да собирать вещи на обмен в брошенных домах и автомобилях. Однако военные действия в округе продолжают усиливаться, и хотя нас как бродяг они напрямую не касаются, игнорировать их тоже нельзя. Населенные пункты становятся все более укрепленными, а жители в них – все более подозрительными к чужакам.
Рафик рассказал нам историю, которую мы прежде не слышали. Однажды деревню на севере Англии занял отряд африканских беженцев, утверждавших, что они – регулярные бойцы африммских вооруженных сил. Все были в полном обмундировании, но никто так и не смог определить, действительно ли они те, за кого себя выдают. Сомнения подкреплялись тем, что африканцы не соблюдали дисциплину и не организовывали оборону. Прошла неделя, и в округе появились слухи о приближении частей патриотической армии. Африммы будто взбесились и начали убивать всех подряд, и к прибытию военных перестреляли десятки мирных жителей.
И это не единичный случай. Подобные зверства творились по всей стране, причем со стороны каждой противоборствующей группировки. Поэтому с точки зрения простого обывателя лучше воспринимать любого чужака как врага. Такие настроения набирали популярность, из-за чего вступать в обмен с гражданскими и задерживаться где-то становилось все опаснее.
Другой вариант – присоединиться к какой-нибудь группировке и, соответственно, начать воевать. Наша жизнь получит четкую цель, а кроме того, мы перестанем быть пассивными наблюдателями и примем активное участие в происходящем.
Можно вступить в ряды патриотистов, своего рода «законную» армию, защищающую правительство Трегарта. Правда, их действия больше направлены на геноцид африканцев. Можно примкнуть к Королевским сецессионистам – белым, сражающимся на стороне африммов. Да, они на нелегальном положении, всем им по нынешним законам грозит смертная казнь, однако определенной поддержкой среди населения они пользуются. Если действующее правительство будет свергнуто – в результате военного переворота или по дипломатическому требованию ООН, – вполне вероятно, именно сецессионисты возглавят страну. Можно стать членами миротворческого контингента, который официально в боевых действиях не участвует, но вынужден регулярно проводить силовые операции. Или можно прибиться к каким-нибудь иностранным подразделениям вроде американских морпехов, которые, по сути, взяли на себя функции полицейских, или бойцов стран Содружества, чья роль в конфликте неясна и всех запутывает.
Наконец, можно обратиться в организацию помощи беженцам, получить от них официальный статус и какую-никакую правовую защиту. На первый взгляд мысль здравая, хотя едва ли практичная. Пока в стране идут военные действия, а общество еще не смирилось с нашествием африммов, ничего хорошего из этого не выйдет. То есть нам придется подчиняться правительству Трегарта, а значит, волей-неволей мы будем втянуты в конфликт, поскольку кризис в городах и проблемы с жильем никуда не делись.
Учитывая наш нейтралитет, подытожил Рафик, лучше всего продолжать жить по-старому. В конце концов, первоочередной задачей для нас было вернуть своих женщин, а сделать это, вступив в ряды какой-либо группировки, невозможно.
За это решение в итоге и проголосовали, после чего выдвинулись на север – там, примерно в паре часов ходьбы, должно было быть еще одно село.
И снова я заметил, как выросло уважение к Рафику в группе: все из-за его вчерашнего поведения у баррикады и сегодняшней рассудительности. Я лично нисколько не оспаривал его лидерства, однако наличие у меня винтовки по-своему влияло на расстановку сил, и он не мог этого не замечать.
Теперь я всегда ходил бок о бок с Рафиком.

* * *

Я наконец купил себе мотоцикл и по выходным ездил на нем в гости к Изобель.
Первая эйфория прошла довольно быстро. Мне все еще нравилось ощущение скорости, но ограничений я практически не нарушал. Сам я очень редко выжимал газ до упора, однако Изобель, когда сидела у меня за спиной, часто просила гнать побыстрее.
А вот наши отношения, напротив, развивались куда медленнее, чем мне бы хотелось.
До нашего знакомства я уже занимался сексом с девушками, однако Изобель в этом вопросе была неприступна, хоть и не могла объяснить, из каких соображений – моральных, религиозных или физиологических – отказывается со мной спать.
Однажды мы отъехали довольно далеко от ее дома, на холм, где располагался летный клуб, и какое-то время наблюдали, как над нами проплывают планеры. По дороге назад в город Изобель подтолкнула меня и, прокричав на ухо, попросила свернуть в рощицу у дороги. Мы довольно долго петляли среди деревьев, пока шоссе не пропало из виду. Нас окружали зелень и тишина. Мы слезли с мотоцикла, сели на траву, держась за руки, и стали целоваться. В этот раз инициативу проявляла Изобель с какой-то неожиданной страстью и энергией. Я расстегнул ей блузку и провел рукой по груди. Она не сопротивлялась, однако стоило мне залезть ей в лифчик и коснуться соска, как она оттолкнула меня. Я уже завелся и, не желая останавливаться, накинулся на Изобель. Она отбивалась, но я все-таки был сильнее, поэтому стащил с нее блузку и лифчик, порвал юбку и наполовину стянул трусики.
Вдруг я понял, что она в самом деле умоляет меня остановиться, и замер. Изобель все всхлипывала, а я пытался прийти в себя. Меня переполняло желание, такого возбуждения я никогда прежде не испытывал, а еще мне было ужасно обидно: она вроде бы хочет одного, а ведет себя по-другому.
Долгое время мы молча лежали на земле. Потом, кое-как прикрыв ноги рваной юбкой, Изобель уселась на заднее сиденье мотоцикла. Я отвез ее к родителям, и она, не сказав ни слова, ушла в дом. К вечеру я приехал в общежитие. После этого случая мы не виделись почти месяц.

* * *

События в Африке стали все более массово освещаться в газетах и на телевидении, и все же людям по-прежнему казалось, что война идет где-то далеко и их не касается. Журналисты без конца вещали о том, как конфликт отразится на странах Запада, однако рядового обывателя волновало разве что сокращение поставок нефти из Нигерии.
Причины африканского конфликта были запутанными и масштабными. На первом месте стояла нехватка продовольствия. Страны Сахеля уже который год страдали от засухи, сельское хозяйство в районе Верхнего Нила стало невозможным из-за загрязнения, в тропических регионах разразился массовый голод. Во многих странах власть захватили военные, завязались междоусобицы. Поводом для вражды служили полезные ископаемые: нигерийская нефть, уран и медь из Конго, золото и алмазы из ЮАР. Страны ругались за права на пресную воду, обвиняли друг друга в изменении русел и запруживании рек. Снова вспыхнула межплеменная ненависть, которая усугублялась радикализацией христианских и мусульманских общин. Стали поступать сообщения о геноциде. Наконец, масла в огонь подливала торговля оружием: продавали все, лишь бы покупалось. Пять богатейших стран континента в кратчайшие сроки обзавелись ядерными арсеналами, остальные заручились поддержкой сторонних ядерных держав.
На тот момент я еще преподавал в колледже на севере Лондона. Все чаще мои занятия неумолимо скатывались в обсуждение международных проблем. Студенты буквально заваливали меня вопросами по истории, политике и экологии.
Я старался держаться в курсе событий, но узнать достоверные факты было практически невозможно. В какие-то районы иностранных журналистов и дипломатов не пускали, в другие никто просто не ехал – слишком опасно. СМИ подвергались жесткой цензуре и государственному давлению. К тому же конфликт развивался молниеносно: союзы заключались и распадались, страны мирились и ссорились, вводили войска. Гражданское население тем временем неизбежно страдало от лишений, голода и болезней.
Я вырос в самый разгар холодной войны между блоком НАТО и СССР, а потому с детства впитал страх того, что мир в любой момент может погрузиться в ядерный ад. Такой же страх испытывали и мои студенты, а поскольку многие происходили из Африки, то их опасения были более чем обоснованны. В итоге ад все-таки развергся, только по их сценарию, а не по моему. Ядерная война между африканскими странами длилась меньше недели: от первого нападения до ответного удара прошло всего четыре дня. И тишина. Такие войны, как выяснилось, заканчиваются быстро.
Связь с большей частью континента пропала. Гуманитарную помощь просто нельзя было доставить и распределить. Какие-то районы пострадали меньше других, и это вселяло оптимизм, однако проникнуть внутрь континента не представлялось возможным. Дороги, аэродромы и прочая инфраструктура не пережили бомбардировок, путь преграждали огромные радиоактивные пустоши. В лесах Центральной Африки бушевали неутихающие пожары. Облака дыма и радиоактивных материалов разносило по всей планете. Никто не знал, сколько человек погибло. Никто не знал, сколько выжило и что происходит. Оказание помощи стало первоочередной задачей мирового сообщества.
Британцы, к счастью, находились далеко от эпицентра событий, но всеми силами старались проявить участие: щедро сдавали пожертвования в благотворительные фонды, вызывались добровольцами участвовать в гуманитарных операциях. Снаряжались целые экспедиции с припасами для пострадавших. Катастрофа затронула многих: у кого в Африке сгинули друзья, у кого родственники, у кого коллеги или просто знакомые. Однако страшнее всего было осознавать, что именно наше поколение стало свидетелем самой ужасной трагедии в истории человечества.
Тем временем, как водится в демократических обществах, в Великобритании прошли парламентские выборы. Экономика была в упадке, росло число безработных. Инфляция зашкаливала, банки остановили выдачу кредитов, и многим предприятиям пришлось закрыться. На фоне этих проблем неожиданно хорошо выступила новая партия правых, недавно отколовшаяся от консерваторов. «Британские реформисты» под руководством Джона Трегарта обещали преобразовать экономику, а также бороться с безработицей путем протекционизма. В итоге их избрали с небольшим перевесом. Через четыре месяца произошла война в Африке. Когда стал ясен масштаб катастрофы и как она может повлиять на Великобританию, Трегарт объявил внеочередные выборы. Теперь «реформисты» выступали за изоляцию и жесткий пограничный контроль в качестве защиты от эпидемий и иммигрантов, балансируя на грани открытого расизма. На этих выборах Трегарт набрал подавляющее большинство голосов.
Тем временем гуманитарным организациям все же удалось пробиться в регионы, наиболее пострадавшие от ядерных ударов. Крупные города были разрушены, сельские районы – полностью выжжены, погибших – не счесть. Репортеры без конца вещали о ядерном хаосе и опустошении, убивая всякую надежду на лучшее.
За умопомрачительным количеством смертей и разрушений никто не замечал, что назревает нечто куда более страшное. Как ни странно, предчувствия Трегарта оправдались: выжившие все-таки были. Не везде падали ядерные боеголовки, не все погибли в боевых действиях. Кое-кто уцелел. Конечно, немало впоследствии скончалось от ожогов и радиоактивного облучения, однако многие избежали и этого. Да, они страдали от болезней, голода и жажды, зато были живы. Африка большая, в ней полно труднодоступных уголков. Постепенно люди стали выбираться в нетронутые районы в поисках помощи. Счет их вскоре пошел на тысячи, потом на сотни тысяч и наконец на миллионы. Все поголовно нуждались в крове, еде, питье и медицинском уходе.
Наступил черед второй самой ужасной катастрофы после войны.
Гуманитарные организации совершенно не справлялись с ситуацией. Сколько бы денег и ресурсов ни вливало международное сообщество, бесчисленное множество пострадавших не могло получить даже элементарной помощи. Люди продолжали умирать. К голоду, жажде, облучению прибавились традиционные болезни, вызванные антисанитарией: холера, дизентерия, тиф, туберкулез.
Шло время, а обстановка не улучшалась. И пострадавшие, и спасатели понимали, что для жизни континентальная Африка более не пригодна. Лагери беженцев не могли вместить такого количества народа, поэтому люди устремились к побережью и дальше – прочь с материка.
Исход постепенно набирал обороты, и через три месяца бегство стало массовым. Не прошло и года с начала войны, как Африка практически обезлюдела. Использовали все, что могло двигаться, от кораблей до самолетов, лишь бы убраться как можно дальше.
Со временем африканцы расползлись по всему миру: в Индию, во Францию, на Ближний Восток, в США, в Грецию, в Австралию и СССР. По разным оценкам, материк в поисках спасения покинули от семнадцати до двадцати миллионов человек. В течение года свыше двух миллионов достигли берегов Великобритании.
Иммигрантам из Африки, то есть «африммам», не обрадовались нигде, однако остановить их поток было невозможно. Медленно и натужно страны запускали затяжной процесс ассимиляции беженцев. Сопровождалось это, естественно, серьезными социальными потрясениями, однако в Великобритании, где к власти пришло правительство с неорасистскими взглядами, последствия были гораздо серьезнее.

* * *

Я явился на вербовочный пункт, как было назначено, в половине второго пополудни.
Вот уже несколько дней телевидение и газеты без конца сообщали о том, что в вооруженные силы по-прежнему набирают добровольцев, но в ближайшее время будет возобновлен призыв. Между строк явно читалось: те, кто пойдет служить добровольно, окажутся в более выгодном положении, чем остальные.
От друзей я также узнал, какие категории людей в первую очередь попадут под призыв. В их число входили рабочие фабрик и заводов, тогда как сотрудники образовательных учреждений от воинской повинности освобождались.
Работа на фабрике меня не устраивала, а в армии обещали неплохое довольствие. Вот еще одна причина, по которой я пришел на медосмотр.
Узнав из объявлений, что наличие степени дает право поступить в офицерскую школу, я записался в курсанты. Меня отправили в кабинет, где сидел старший сержант в парадной форме. Вставляя через слово «сэр», он объяснил мне дальнейшие действия.
Для начала я прошел тест на умственные способности. Мои ответы тут же проверили, подробно объясняя ошибки. Затем задали несколько вопросов о биографии и политических взглядах, после чего приказали раздеться и проводили в коридор.
Там ярко горели лампы. У стены стояла деревянная скамейка. Меня оставили ждать врача. Больше в коридоре никого не было. Я не мерз, но кожа у меня все равно покрылась мурашками оттого, что я сидел совершенно голый в незнакомом месте.
Через пятнадцать минут появилась молоденькая медсестра и села за стол прямо напротив меня. Мне было неловко сидеть вот так вот напоказ перед ней. Руки я держал скрещенными на груди, поэтому, чтобы не привлекать к себе внимания, позы менять не стал, только положил ногу на ногу.
В те дни я испытывал сильнейшую сексуальную неудовлетворенность. Хоть медсестра и не смотрела в мою сторону, более того, по работе наверняка нагляделась на голых мужчин, я все никак не мог выбросить ее из головы. Она была смуглая и миловидная, а еще я заметил, как она улыбнулась, перебирая папки, – значит, все-таки обратила на меня внимание. От этой мысли кровь прилила к паху, и я с ужасом почувствовал, как твердеет член.
Дальше было только хуже. Я постарался сильнее сжать бедра, чтобы не выпускать его. Стало больно. Тут медсестра, отвлекшись от документов, подняла глаза на меня – и как раз в эту секунду мой пенис принял вертикальное положение. Я быстро закрыл его руками. Медсестра снова вернулась к работе.
– Ожидайте, вас скоро примут, – сказала она.
Я сидел неподвижно, прикрывая пенис ладонями. Стрелки настенных часов медленно отсчитали три минуты. Наконец из двери вышел мужчина в белом халате и пригласил войти. Член по-прежнему стоял. Представив, насколько нелепо буду выглядеть, если пойду держась за пах, я заставил себя опустить руки. Проходя мимо медсестры, я чувствовал, как она провожает меня взглядом.
Когда я зашел в кабинет, эрекция начала спадать и меньше чем через минуту прошла совсем.
Врач быстро провел осмотр, сделал флюорографию, взял анализы крови и мочи. Затем вручил мне бланк, в котором указывалось, что если меня признают годным, то зачислят курсантом в Патриотическую армию Великобритании в звании младшего лейтенанта, и мне надлежит явиться на место прохождения службы строго в день и час, указанный в военном билете. Я подписался и получил разрешение одеться.
Далее было собеседование с мужчиной в гражданском. Он долго расспрашивал меня на темы, связанные с личностью и характером. Я еле вытерпел до конца и очень обрадовался, когда все закончилось. В ходе беседы я случайно проговорился, что какое-то время состоял в проафриммском обществе в колледже, после чего был вынужден отвечать на вопросы о политических убеждениях.
Неделю спустя мне прислали извещение: у меня выявили патологию печени, ввиду чего к военной службе я не годен.
За день до этого министерство внутренней безопасности объявило о возобновлении призыва. Тогда же появились сообщения о наступлении африммских боевиков. В течение месяца в ходе нападения на воинскую часть в Колчестере перебили целый батальон патриотических войск, а в воды Ирландского моря вошел американский авианосец. Тогда я понял, что военная обстановка куда серьезнее, чем мне казалось. С одной стороны, хорошо, что я не участвовал в сражениях, с другой – гражданская жизнь едва ли была намного проще, к тому же ухудшалась с каждым днем.
Получив извещение, я записался на прием к участковому врачу. Он изучил выписку и направил меня к гепатологу, а тот назначил ряд неприятных и болезненных анализов. Через несколько дней пришли результаты: с печенью у меня все было в порядке.

* * *

По дороге нам встретилась крупная группа африканцев. Мы не сразу сообразили, как себя вести: убежать, попытаться отпугнуть винтовкой или пойти навстречу. Сбивало с толку, что одеты они не в африммское обмундирование, а в такие же обноски, как и мы. В принципе, это вполне могли быть беженцы, однако до нас доходили слухи, насколько жестоко обращаются с подобными группами патриотические войска. Именно поэтому африканцы, не сражавшиеся на стороне боевиков, как правило, добровольно селились в лагерях беженцев или прибивались к сочувствующим белым, если встречали, но таких было меньшинство.
Эти африканцы вели себя приветливо, выглядели сытыми и как будто безобидными. С собой они везли три большие тачки; мы с Рафиком заключили, что там, скорее всего, спрятано оружие.
Мы пообщались несколько минут, обменялись свежими известиями – единственной валютой среди беженцев. Африканцы не выказывали тревоги и на нашу настороженность тоже не реагировали.
И все-таки была в их поведении какая-то нервозность. В конце концов мы попрощались: они остались у леса, а мы перешли поле и скрылись из виду.
Рафик подозвал меня к себе.
– Африммские партизаны, – сказал он. – Заметил у них браслеты с номерами?

* * *

В течение нескольких часов мы надеялись, что Изобель вернется. Я не знал, как объяснить дочери, почему мама ушла. Мне самому с трудом в это верилось. «Кто же виноват?» – спрашивал я себя снова и снова. По поведению Салли я понял: она чувствовала, что у родителей назревает нечто ужасное, и теперь наверняка винила себя. Я всячески ее успокаивал (отчего мне и самому стало легче), но обсудить случившееся по-взрослому был не в состоянии. К счастью, Салли вроде бы приняла новую ситуацию как данность и вопросов не задавала.
Изобель забрала с собой ровно половину наших денег, чемодан со своими вещами и немного еды. Все походное снаряжение досталось нам.
К полудню стало понятно: она ушла насовсем. Я начал собирать продукты для обеда, когда Салли вдруг заявила, что займется готовкой сама. Тогда я стал упаковывать вещи. Я еще не решил, куда мы пойдем, но оставаться на этом месте больше не было смысла.
После обеда я, как мог, изложил дочери возможные варианты наших дальнейших действий.
Я чувствовал себя совершенно опустошенным и разбитым. Как бы сильно мы ни поссорились с Изобель, я не ожидал, что она возьмет и бросит меня. Стараясь держать себя в руках, я сказал дочери, мол, мы с мамой договорились: она идет в Бристоль, а я забираю тебя назад в Лондон. К себе домой мы вернуться не сможем, постараемся найти какое-нибудь жилье. Салли понимающе кивнула, лишь спросив, как там ее друзья и в какую школу ей придется теперь ходить.
Я продолжал объяснения. Ситуация в стране тяжелая, обратиться за помощью не к кому. Денег осталось мало, на машине ехать больше нельзя, поэтому идти придется в основном пешком.
– Пап, а почему мы не можем поехать на поезде? – спросила Салли.
У детей есть удивительный талант находить очевидный выход из затруднительного положения, который почему-то не приходит в голову взрослым. За все время наших скитаний я совершенно позабыл о существовании железных дорог. Интересно, Изобель тоже про них не думала или как раз догадалась, что так можно добраться до Бристоля?
– Давай попробуем. Только с деньгами беда, нам может просто не хватить на билет.
– Давай узнаем. Я больше не хочу спать в палатке.
Хотя планировать что-либо надолго вперед было бесполезно, я не мог отделаться от опасений по поводу обстановки в Лондоне. Вдруг там все так же плохо, как раньше? Если африммы по-прежнему захватывают дома и силовые структуры враждуют между собой, как и за пределами столицы, тогда счет людей в поисках жилья может идти на тысячи. А значит, вероятно, придется снова покинуть столицу. Тогда единственный вариант – отправиться к моему младшему брату, который живет в Карлайле. Впрочем, даже если нам чудом удастся попасть к нему, совершенно неясно, как он нас примет: мы с Эдвардом в свое время крупно повздорили. К сожалению, иного выхода все равно не было. Других родственников у меня не осталось: родители умерли, а Клайв, мой старший брат, погиб в столкновении под Бредфордом. Да уж, отношения с семьей у меня не сложились.
Собрав свои скромные пожитки, мы отправились в путь. Я нес чемодан и рюкзак, а дочка – сумку с одеждой. Мы двигались на восток – не потому, что именно там находилась ближайшая станция, а просто потому, что дорога шла под горку.
Через час с небольшим мы увидели телефонную будку. По привычке я снял трубку проверить, есть ли гудок. До сих пор нам не попадалось ни одного работающего телефона, хоть на вид они были в целости и сохранности.
На этот раз в трубке послышались щелчки, а затем женский голос:
– Говорит оператор АТС. Кого вызываете?
От неожиданности я не сразу нашелся, что ответить.
– Соедините… с Карлайлом, пожалуйста.
– Прошу прощения, абонент. Все линии заняты.
Судя по тону, она уже была готова положить трубку.
– Подождите… Разрешите тогда сделать звонок в Лондон?
– Прошу прощения, абонент. Все лондонские линии заняты.
– А можете перезвонить, когда какая-нибудь освободится?
– Эта АТС обслуживает только местные вызовы.
– Минуточку, – быстро вставил я. – Не подскажете, как попасть на ближайшую железнодорожную станцию?
– Откуда вы звоните?
Я продиктовал ей адрес телефонной будки, напечатанный на табличке рядом с аппаратом.
– Ожидайте.
Она положила трубку, а я остался стоять. Через три минуты в динамике послышался шорох.
– Ближайшая к вам станция находится в Уорнеме. Спасибо за звонок. До свидания.
Салли все это время ждала снаружи. Я пересказал ей суть разговора. Вдруг до нас донесся приближающийся рокот двигателей. Через несколько секунд мимо проехали семь грузовиков с военными. На подножке последнего стоял офицер. Он что-то нам прокричал, но из-за шума мы не расслышали. Появление людей на дороге немного обнадеживало, хотя такое открытое перемещение войск я наблюдал впервые.
Грузовики скрылись за горизонтом, и в округе снова стало тихо. Кроме нас, людей поблизости не было.
Я отыскал на карте Уорнем, и мы двинулись в нужном направлении. По дороге нам чаще попадались следы военной деятельности, нежели гражданской, и это тревожило.
Через полчаса мы дошли до деревни. На улице никого не было, только в окне последнего дома мелькнула фигура человека. Я крикнул ему и помахал, но он спрятался: то ли не заметил меня, то ли решил сделать вид, что его нет.
За деревней стояли целая артиллерийская батарея и лагерь на несколько сотен солдат. Вдоль дороги тянулась колючая проволока, возле которой стояли охранники. Стоило нам приблизиться, они стали отгонять нас. Я попытался заговорить с кем-то из рядовых, но он тут же вызвал старшего по званию. Тот повторил, чтобы мы убирались отсюда, причем до темноты, иначе будет худо. Я спросил, представляют ли они Патриотическую армию, однако офицер не ответил.
– Папа, я боюсь. У них оружие, – сказала Салли.
Мы пошли дальше. Несколько раз над самыми верхушками деревьев проносились реактивные самолеты. Гул звучал отовсюду, иногда – прямо над головой. От внезапности и оглушительной громкости мы то и дело сжимались в страхе. По дороге я нашел старую газету и решил почитать, чтобы узнать немного о происходящем.
Газета была отпечатана кустарным способом – скорее всего, подпольно. Две недели назад я как раз слышал по радио, что выпуск периодических изданий временно приостановлен. Качество печати было ужасное, стиль отвратительный, причем с явным душком расизма и ксенофобии. Буквально через слово речь шла о резне и проказе, о перестрелках и венерических заболеваниях, об изнасилованиях, людоедстве и чуме. Подробно описывалось, как в домашних условиях изготовить коктейль Молотова, дубинку с шипами и гарроту. Попадались и «новости», например, о массовых изнасилованиях, которые творили африммские боевики, или об успешных операциях правительственных войск по разгрому вражеских укрепленных точек. Внизу последней страницы приводились выходные данные: газета печаталась раз в неделю и предназначалась для гражданского населения, а публиковала ее Патриотическая армия Великобритании (внутренние войска).
Я сжег ее.
На подходе к уорнемской станции стоял еще один заслон. Увидев солдат, Салли крепко сжала мне руку.
– Не бойся, дочка, – сказал я. – Они здесь для того, чтобы никто не мешал движению поездов.
Она промолчала, вероятно, почувствовав, что мне тоже не по себе. Ладно, хотя бы поезда ходят, пусть и под присмотром военных. Мы подошли к заграждению, и я обратился к лейтенанту с повязкой «Королевские сецессионисты» на рукаве. Я не стал интересоваться, кто это.
– Можно ли отсюда попасть в Лондон?
– Поезда ходят нечасто, – ответил лейтенант. – Вам лучше узнать на вокзале.
– Разрешите пройти?
– Конечно.
Он кивнул подчиненным, и те отодвинули шлагбаум. Поблагодарив лейтенанта, мы направились к билетной кассе.
За окошком сидел кассир в привычной форме Британских железных дорог.
– Нам нужно попасть в Лондон, – сказал я. – Не подскажете, когда ближайший поезд?
Кассир нагнулся вперед, прижался лицом к стеклу и внимательно рассмотрел нас.
– Придется ждать до завтра. Мы должны заранее оповещать перевозчика о наличии пассажиров.
– То есть просто так поезда тут не останавливаются?
– Не останавливаются. Только с разрешения перевозчика.
– А если надо срочно?
– Только с разрешения перевозчика.
– Хорошо, сегодня оповещать его уже поздно?
Кассир кивнул.
– Последний поезд прошел час назад. Если хотите, можете купить билет, и я свяжусь с перевозчиком насчет завтра.
– Минуточку, – сказал я и обратился к Салли: – Милая, сегодня нам придется снова спать в палатке, ничего?
– Да, папа. Но завтра мы ведь поедем домой?
– Конечно. – Я обратился к кассиру: – Почем билеты?
– Пять фунтов с пассажира.
Я вытащил из кармана все оставшиеся деньги и пересчитал. Даже двух фунтов не набиралось.
– А можно оплатить завтра? – спросил я.
Он мотнул головой:
– Билет приобретается заранее. Впрочем, если у вас с собой нет достаточной суммы, можете внести предоплату, а остальное заплатить завтра.
– Этого хватит?
– Думаю, да.
Он сгреб купюры и монеты в ящик, затем пробил что-то на кассовом аппарате.
– Поезд будет в одиннадцать утра. При себе нужно иметь эту бумагу и оставшуюся сумму.
Увы, это был не билет, а всего лишь расписка. Поблагодарив кассира, мы вышли на улицу. Начинало моросить. Я понятия не имел, где достать еще денег; в крайнем случае, думаю, я решился бы и на воровство.
Когда мы проходили через шлагбаум, молодой лейтенант нас окликнул:
– Что, сегодня не успели? Ничего не поделаешь, бывает. Издалека шли?
– Да, – ответил я.
– Тут, кстати, еще много беженцев, – сочувственно сообщил он.
Я хотел было кивнуть, но вдруг понял, что он включил в это число и нас. До сих пор мне и в голову не приходило считать себя беженцем.
– Главное, доберитесь до Лондона, а там можете связаться с нашими, – утешил лейтенант.
Он сообщил мне название и адрес организации, которая занималась поиском жилья для бездомных. Я все записал и поблагодарил офицера, однако тот не успокаивался: теперь его заботило, что мы будем делать до утра.
– Я бы пустил вас на постой к нам, не впервой, – сказал он. – Вот только сегодня нашу часть, вероятно, передислоцируют. Найдете, где переночевать?
– У нас с собой палатка, – ответил я.
– А, вот и славно. Правда, советую все-таки устроиться подальше отсюда. Пришел сигнал о приведении в боевую готовность: в округе объявились патриотисты.
Я поблагодарил его еще раз, и мы наконец ушли. Такое участие и искреннее желание помочь обнадеживало. С другой стороны, последние слова прозвучали тревожно, и мы решили внять предупреждению. Пройдя довольно далеко на юг, мы достигли небольшого холма, окруженного с трех сторон лесом. Там и поставили палатку.
Ночью, лежа в темноте, мы слушали, как грохочут орудия и проносятся в воздухе самолеты. Небо на севере озаряли вспышки взрывов. По дороге с другой стороны холма маршировали солдаты, в лесу то и дело бухали шальные снаряды. Было очень страшно. Салли прижималась ко мне, а я пытался ее успокоить. Взрывы звучали то совсем рядом, то где-то в отдалении. Время от времени раздавались крики и стрекотали автоматы.
К утру все стихло, снова зарядил дождик. Боясь, как бы ненароком не вызвать стрельбу, мы до последнего не вылезали из палатки. Только в десять часов, наскоро собравшись, мы поспешили на станцию и к одиннадцати туда добрались. Ни заслона, ни военных не было. От вокзала остались одни развалины, рельсы в некоторых местах были разворочены снарядами. Зрелище наполнило нас отчаянием и ужасом. Расписку я порвал и выбросил.
Вечером того же дня мы попали в плен к африммам и пережили свой первый допрос.

* * *

Мы с Изобель лежали в темноте на ковре у нее дома. В комнате над нами спали ее родители. Они не знали, что я здесь. Хоть я им, кажется, нравился и они даже уговаривали дочь видеться со мной почаще, едва ли они обрадовались бы, узнав, чем мы занимаемся на полу в гостиной.
Шел четвертый час ночи, поэтому очень важно было не шуметь.
Мои куртка и рубашка валялись рядом.
Изобель была без платья, майки и лифчика. Мы уже помирились после того случая в лесу и вновь стали встречаться всерьез. В отношении физической близости тоже наметился прогресс: теперь она позволяла раздевать себя и трогать за грудь во время поцелуев, хотя опускаться ниже все еще было нельзя. Большинство девушек, с которыми мне доводилось встречаться, стремились перейти к сексу как можно быстрее, поэтому строгость Изобель изрядно озадачивала. Поначалу такое ее поведение таило в себе изюминку, теперь же я начал понимать, что она в самом деле боится близости. Признаюсь, в первое время я просто хотел ее, но по мере общения стал испытывать настоящие чувства, и приставания отошли на второй план. Сочетание красоты и неприступности заставляло меня постоянно думать о ней.
После долгих поцелуев и ласк я откинулся на ковер, увлекая Изобель за собой. Пока она водила ладонью мне по груди и по животу, я все ждал, что она сунет руку мне в штаны и начнет гладить член.
Постепенно ее пальцы опускались ниже, касаясь пояса, затем проникли под него и тут же нащупали головку пениса. Явно не ожидая, что у меня уже встал, Изобель отдернула руку и, вся дрожа, отвернулась.
Выждав пару минут, я прошептал:
– Что такое? Что случилось?
Впрочем, я прекрасно знал, что случилось и что она не ответит.
Изобель молчала. Я осторожно положил руку ей на плечо. Кожа у нее была холодная.
– Что случилось? – снова спросил я.
Она опять не ответила. Несмотря на это странное поведение, у меня по-прежнему стоял.
Наконец она перевернулась на спину, взяла мою руку и положила себе на грудь. Как и плечо, она была холодная, а сосок – мягкий и скукоженный.
– Давай, – сказала она.
– Что давай?
– Сам знаешь. Ты ведь хочешь.
Я не шевелился. Делать, как она говорит мне, не хотелось, но и грудь ее я тоже не отпускал.
Видя мою нерешительность, она снова взяла меня за руку и резко сунула себе между ног, сама при этом снимая трусики. Я почувствовал прикосновение теплых мягких волосков. Изобель снова затряслась.
Я тут же вошел в нее. Нам обоим было больно и неприятно. Еще я боялся, что мы слишком шумим и родители вот-вот прибегут разбираться, в чем дело. Когда я кончал, мой пенис выскользнул у нее из влагалища. Часть спермы попала внутрь, а часть – на ковер.
Я откинулся в сторону. Где-то глубоко я чувствовал разочарование от того, что, несмотря на свой сексуальный опыт, я вел себя как подросток, лишающийся девственности с невинной девочкой. Но больше всего мне хотелось свернуться калачиком и не двигаться.
В итоге Изобель пришла в себя первой. Она поднялась и включила настольную лампу. Я впервые увидел ее стройное юное тело без одежды, лишенное сексуального ореола загадочности. Ногой она подтолкнула ко мне мои вещи. Мы молча оделись, не глядя друг на друга.
На ковре, где мы лежали, темнело влажное пятно. Салфетками оттереть на удалось – въелось.
Я собрался уходить. Изобель прошептала мне на ухо, чтобы я не заводил мотоцикл, пока не дотолкаю его до шоссе, а потом поцеловала. Мы договорились увидеться в следующие выходные. И вышли в коридор.
Ее отец в пижаме сидел на лестнице. Лицо у него было заспанное. Мне он ничего не сказал, а Изобель схватил за руку и не отпускал. Я выскочил на улицу и сразу завел мотоцикл.
Хоть мы и не предохранялись, Изобель не забеременела. Впрочем, во время нашей свадьбы она уже была на первом месяце. Впоследствии мы редко занимались любовью. Секс не приносил Изобель удовольствия, и настоящего оргазма, насколько я мог понять, она почти не достигала. После рождения Салли мы и вовсе перестали испытывать друг к другу влечение, так что в итоге я стал искать удовлетворения на стороне.
Бывали, конечно, хорошие времена, когда я смотрел на Изобель, вспоминая ее девичью красоту и бледно-голубое платье, свои надежды и желания, и мне становилось горько.

* * *

Дни шли. Складывалось впечатление, что я один еще хочу отыскать похищенных женщин. Остальные как будто не думали ни о чем, кроме очередного дневного перехода, где бы безопасно заночевать и где бы раздобыть еды. О женщинах вспоминали реже и реже, а после похода в бордель Августина все вели себя так, словно их никогда и не было.
Мы дошли до деревушки под названием Стоуфилд (если верить карте). На первый взгляд она ничем не отличалась от сотни других поселков, которые попадались нам по пути. Приближались с привычной настороженностью, заранее решив, что если заметим баррикады, то немедленно удалимся.
Скоро стало видно, что когда-то здесь и правда были баррикады. Рядом со слепой кирпичной стеной, выходящей на дорогу, лежали две груды обломков, между которыми мог протиснуться грузовик.
Вместе с Рафиком мы заглянули за развороченную баррикаду и увидели на земле десятки винтовочных гильз.
Мы обошли деревушку, заглядывая в каждый дом. Двери стояли нараспашку, залезть внутрь не составляло труда. В домах ничего не осталось, хотя их явно покидали в спешке. Кое-где нам посчастливилось найти консервы и тем самым пополнить запасы продовольствия.
Мы размышляли, кто напал на деревню. Трудно сказать, что случилось с местными жителями. Всюду были сломанные и разбитые вещи, но это уже могли мародеры постараться. Кое-где на столе стояла недоеденная пища, но, опять же, однозначных выводов отсюда не сделаешь. Только когда мы заканчивали обходить деревню, один из наших закричал, мол, нашел что-то.
Мы с Рафиком пошли смотреть. Заглянув в дом, Рафик гаркнул, чтобы все остались снаружи, а меня жестом позвал за собой.
В комнате на втором этаже лежали четыре мертвые белые женщины – обнаженные и со следами сексуального насилия. При первом взгляде на них у меня перехватило дыхание, я снова представил те ужасы, которые могли случиться с Изобель и Салли. Хватило, однако, нескольких секунд, чтобы понять: их тут нет. Смерть исказила тела, но разлагаться они еще не начали. Виднелись следы борьбы, пол был выпачкан засохшей кровью. У одной женщины на груди зияла рана, как будто от ножа. Зрелище выглядело жутко, и мы с Рафиком поспешили ретироваться. Я потом еще долго не мог успокоиться.
Стали решать, что делать. Я предложил похоронить трупы, но никому не улыбалось спускать их вниз. Рафик предложил сжечь дом. Он стоял обособленно; пламя перекинуться не должно.
Мы вынесли оба варианта на общий суд. Двоих наших в это время рвало в кустах, остальных мутило. Неприятный осадок остался у всех. Так что приняли предложение Рафика. Проверив дом еще раз на предмет чего-нибудь полезного, мы его запалили.
А на ночлег устроились в другом конце деревни.

* * *

Кроме меня, мужчин в раскройном цеху почти не было. Несмотря на законы о равном распределении труда, принятые предыдущим правительством накануне выборов, по-прежнему оставалось множество задач, которые преимущественно или исключительно выполняли женщины. В массовой текстильной промышленности к таковым как раз относилась раскройка.
Итого нас было трое: я, Дейв Хармэн, пенсионер, который подметал в цеху по утрам и готовил чай, да парень по имени Тони. Девушки обращались с ним, как с озорным бродяжкой, а он всячески им подыгрывал – это в его понимании, видимо, называлось флиртом. Я так и не узнал, сколько Тони лет на самом деле – явно не меньше двадцати, – и тем более не понимал, в чем смысл строить из себя мальчишку-подростка. Друзьями нас назвать было нельзя, поскольку вне работы я ни с кем не общался, но в ответ на постоянные подтрунивания и похабные намеки со стороны женщин между нами сформировалось что-то наподобие мужского братства.
Мои отношения с коллегами противоположного пола поначалу строились проблематично, потом вроде бы наладились.
Например, почти все думали, будто меня взяли в качестве надсмотрщика и контролера, поэтому на любые попытки заговорить отвечали вежливой прохладцей. Интеллигентский выговор также не способствовал взаимопониманию. Поняв наконец причину, я всячески старался показать, что на самом деле занимаюсь тем же, чем и все. Естественно, о своем отце я умалчивал. Когда ситуация прояснилась, атмосфера в цеху стала менее напряженной, хотя кое-кто продолжал держать дистанцию. Прошло еще несколько недель, и женщины постепенно стали принимать меня за своего.
Вместе с этим их поведение становилось более развязным. С самого первого дня я наблюдал, как женщины обращаются с Тони, однако со мной до поры до времени они так вести себя побаивались.
До сих пор я вел достаточно закрытую жизнь – в том смысле, что общался преимущественно с представителями своего класса, – и поэтому считал женщин застенчивыми и скромными. Однако социальный кризис в стране провоцировал падение морали. Так люди реагировали на драконовские законы, которые вводило правительство Трегарта. Строго ограничивалось время работы пабов, курение в общественных местах и пользование автомобилем, нормировалось потребление электроэнергии и газа, был введен запрет на вывоз больших сумм денег за границу, появлялись или увеличивались налоги на различные категории товаров. Ходили слухи, что скоро продукты будут отпускать по карточкам. Старшее поколение еще помнило чрезвычайное экономическое положение в годы Второй мировой, но и тогда все было не так сурово, а сейчас к тому же даже война не шла. Огрубление нравов в этом свете воспринималось почти как акт гражданского протеста: каждый вечер на улицах вспыхивали пьяные драки, в кино и на телевидение хлынул поток дешевой порнографии, отовсюду слышалась ругань, резко возросла уличная преступность, особенно в отношении представителей национальных меньшинств. Мои коллеги по раскройному цеху вели себя грубо и агрессивно. И дня не проходило, чтобы кто-нибудь не отпустил скабрезность или похабную шуточку, прямо или косвенно намекая на наши с Тони гениталии. Как-то парень рассказал мне: однажды, еще до моего прихода, одна из женщин ради смеха расстегнула ему ширинку и попыталась залезть в трусы. Он рассказывал это как будто походя, но я понял, что его сильно зацепило.
С ухудшением экономической обстановки компания стала получать все меньше заказов, а значит, наш объем работы тоже сокращался. Правительство Трегарта внесло поправки в трудовое законодательство, которые значительно усложняли сокращение штатов. Увольнение сотрудников выливалось в крупную сумму: нужно было выплатить не только выходное пособие, но и штраф в налоговую. Таким образом, беспокоиться по поводу рабочего места никому из нас не приходилось.
На обед отводился час. Когда взяли меня, перерыв увеличили до полутора часов, а затем и до двух. Руководство поощряло больничные отпуска, однако, поскольку правительство временно отменило медицинские льготы, этим мало кто пользовался. Вскоре, когда началось брожение в рядах вооруженных сил и армия перекрыла основные морские порты, работы у нас и вовсе не стало. То есть на бумаге у нас было только два часа перерыва, на деле же мы весь день просто сидели, не зная, чем себя занять. Как-то мы с Тони решили полностью вымыть цех и перекрасить стены. На это ушла ровно неделя, после чего делать стало совсем нечего, и мы принялись убивать время вместе с остальными.
Постепенно наш небольшой коллектив стал напоминать мне нынешнее британское общество в миниатюре. Большая часть женщин – белые, из рабочего класса, были среди нас и несколько азиаток, пара-тройка девушек родом с Карибских островов и две мавританки, приплывшие на судне вместе с африканскими беженцами. Они совершенно не знали английского, но быстро схватывали.
Женщины приносили из дома карты и настольные игры, передавали по рукам журналы и бульварные романы. Поначалу я думал, что в свободное время тоже возьмусь за литературу, однако вот в чем подвох: они-то читали истории из жизни поп-звезд и телезнаменитостей, а меня за мои книги дразнили «умником». К тому же от чтения при плохом освещении у меня болят глаза. Радио мы с общего согласия не включали: не хотелось слушать скучную музыку и официальные объявления. Когда кто-то достал черно-белый переносной телевизор, управляющий тут же его конфисковал. Впрочем, смотреть там тоже было нечего. Тогда женщины стали приносить вышивку и вязание, некоторые упражнялись в чистописании. На улицу в обед старались не выходить – этот район Лондона считался чересчур неблагополучным.
Потом женщины стали собираться за верстаком вокруг самодельной доски для гаданий. Мне никто об этом не говорил. Я случайно увидел их, когда от нечего делать забрел в прилегающий склад. Женщины толпились в углу: семь сидели у верстака, а десять стояли рядом и смотрели. На столе лежали обрывки картона с буквами, а указкой служил пластиковый стаканчик.
Женщина, что постарше, задавала вопросы в пустоту, а остальные участницы держали стаканчик и читали ответы. Какое-то время я увлеченно наблюдал за процессом, гадая, специально ли они двигают указку или нет. Некоторые «ответы» вызывали визг восторга и удивления, и вообще весь процесс был очень шумным. В конце концов мне надоело, и я ушел.
В дальнем углу склада, за стеллажами с тканью, я вдруг заметил Тони с мавританкой – той, которая младше. Они оба были одеты, но девушка лежала на спине, раздвинув ноги, а Тони сверху. Рукой он водил под платьем, сжимая ей грудь. Меня они не видели.
Уходя, я услышал шум за столом, где гадали по доске. Кто-то – а именно вторая мавританка – вскочил и побежал в цех. Ее подруга, вероятно, заметила это, и, выскочив из угла, где уединялась с Тони, побежала следом. Они стали ругаться на своем языке, перекрикивая друг друга, пока одна не заплакала. Затем обе перестали общаться с остальными и к концу следующей недели уволились.

* * *

Наступила ночь, а дом еще горел, окрашивая соседние постройки в темно-оранжевый и окутывая деревню едким, сладковатым дымом.
Настрой в группе немного изменился. В том, что стало с теми четырьмя девушками, я, как и остальные, увидел реальное подтверждение самых худших опасений по поводу наших женщин.
Если брать по отдельности, полагаю, каждый из нас оторопел от ужаса, и вместе мы лишь укрепились в своем нежелании вмешиваться в ход гражданской войны. О продолжении поисков даже не заговаривали. Однако моя решимость только усилилась. Салли – маленькая девочка, у нее еще вся жизнь впереди. Именно о ней, а не о жене я беспокоился больше всего.
Когда стемнело, я отделился от группы и пошел в дом неподалеку от того, который мы запалили. Хотя пожар утих, дерево продолжало тлеть и светиться. Потухнет, скорее всего, только к утру. Запах дыма напоминал мне об осени.
Я сидел в одиночестве в старом кресле на первом этаже и думал, что буду делать завтра.
Время шло. Откуда-то доносился гул двигателей, но я не обращал внимания. Только когда шум стал мешать мне думать, я вскочил с кресла и выбежал на участок за домом.
Небо было ясное, месяц немного подсвечивал землю. Я сидел в темноте, так что глаза у меня привыкли сразу. Через пару мгновений я понял, откуда идет звук: с юга к деревне приближалась группа вертолетов. Они шли низко и не быстро. Я кинулся на землю, сжимая в руках винтовку. Когда вертолеты пролетали надо мной, я пересчитал их: ровно двенадцать. Они еще сильнее замедлили ход и опустились на поле за деревней. Меня окатывало то вибрацией от двигателей, то порывами ветра от пропеллеров.
Между мной и местом посадки был пригорок, поэтому я больше ничего не видел. Поднявшись на ноги, я подошел к изгороди и выглянул за нее. Двигатели продолжали работать вхолостую, навигационные огни не горели.
Прошло десять минут. Я стоял, размышляя, не вернуться ли к остальным. Однако непонятно было, что здесь делают вертолеты. Не нас ли ищут? Может, они увидели дым от горящего дома или тлеющие угли? Хотя вряд ли: на такие пустяки дюжину дорогих аппаратов не пошлют.
Вдруг неподалеку, заставив меня подскочить, грянула стрельба, а следом два или три взрыва. Я упал на землю, сердце колотилось от страха. По вспышкам я понял, что перестрелка идет по ту сторону лесного массива, тянувшегося вдоль шоссе неподалеку от деревушки. Выстрелы продолжались, им вторили взрывы. В небо взвился белый всполох и распустился алым цветком.
Вертолеты тут же вновь поднялись в воздух и, перестроившись, пошли к лесу. Скоро они скрылись из виду, но по рокоту двигателей было ясно, что они где-то поблизости.
За спиной у меня хлопнула дверь.
– Уитмен, ты?
Я разглядел в темноте чей-то силуэт. Человек подошел ближе, и я узнал Олдертона.
– Да, я. Что происходит?
– Никто не понимает. Рафик послал за тобой. Какого хрена ты тут делаешь?
Я сказал, что ходил искать еду и что через несколько минут вернусь к остальным.
– Лучше иди сейчас. Рафик предлагает сниматься, а то мы слишком близко к дороге. Что-то неладное творится, и он не хочет, чтобы мы подставлялись.
– Может, сначала разберемся, что именно творится?
– Рафик у нас, вообще-то, главный. Раз он сказал – надо слушаться.
– Да ну?
Ни с того ни с сего во мне взыграло бунтарство. Я не хотел слушать ничьих указаний, тем более от Олдертона, которого находил непроходимо тупым и упрямым. За все время в группе мое отношение к нему так и не поменялось.
Вертолеты загудели как-то иначе, и мы вернулись к изгороди, откуда я смотрел на поля и лес за ними.
– Где они? – спросил Олдертон.
– Не вижу.
Снова затрещали выстрелы, следом – пронзительный свист и четыре взрыва, почти накладывающиеся друг на друга. Лес озарился изнутри ослепительной вспышкой, которая затем погасла. Опять стрельба. Один вертолет пророкотал над деревней, второй завис неподалеку. Вдруг он издал оглушительный рев, и несколько ракет, оставляя за собой пламенный след, устремились к деревьям. Мы с Олдертоном рефлекторно пригнулись, но огонь вели не по нам. Через мгновение из леса снова донеслось четыре взрыва – может, больше. Затем опять жуткий свист, и еще четыре взрыва. Очередной вертолет проплыл над нами и занял позицию для обстрела.
– Бой идет в районе шоссе, – сказал Олдертон.
– Кто это?
– Рафик думает, что африммы. А вертолеты по виду советские. Впрочем, я их не различаю.
– Откуда у них авиация?
Воздушный обстрел продолжался. Вертолеты открывали огонь строго друг за другом, как на учениях. Стоило грохоту от одного залпа стихнуть, как следовал другой. И все это сопровождалось автоматной стрельбой на земле.
Вдруг меня осенило:
– Скорее всего, это те партизаны, которых мы встретили вчера. Они устроили засаду на шоссе.
Олдертон промолчал. Чем больше я думал, тем вернее казалась мне моя догадка. Африканцы явно что-то скрывали, все это заметили. Если, как предполагает Рафик, вертолеты и правда советские, а управляют ими африммы, то гражданская война вышла на новый, еще более ужасный уровень.
Неравный бой длился еще несколько минут. Мы с Олдертоном видели только отсветы взрывов и пролетающие над головой вертолеты. Незаметно для себя я начал считать число залпов. После двенадцатого наступило небольшое затишье. Вертолеты улетели перестраиваться. Вдруг один аппарат возник у нас за спинами. Он не стрелял, просто пронесся над лесом, а затем вернулся к своим. Мы снова затаились. Лес полыхал оранжевым пламенем, время от времени что-то в нем взрывалось. Стрельба вроде бы прекратилась.
– Похоже, все, – сказал я.
– Еще один где-то рядом, – отозвался Олдертон.
Я повертел головой.
– Вот он! – сказал Олдертон, указывая вправо.
Черный силуэт был едва различим на фоне ночного неба. Он двигался медленно, почти над самой землей. Навигационные огни не горели. Вертолет шел прямо на нас. У меня от страха заколотилось в груди.
Аппарат пролетел над полем, затем развернулся и, слегка набрав высоту, вновь направился к нам. Оказавшись над догорающими развалинами, он завис.
Мы с Олдертоном вернулись в дом и поднялись на второй этаж. Вертолет по-прежнему висел прямо над выгоревшим остовом. Порывы ветра от пропеллера разбрасывали золу во все стороны. Тлеющие угли вдруг вспыхнули, занялось пламя, и к нам поплыл дым.
В отсвете пожара отчетливо была видна кабина вертолета. Я вскинул винтовку, прицелился и выстрелил.
Олдертон кинулся на меня и выбил оружие из рук.
– Ты чего творишь, кретин?! Они же поймут, что мы здесь!
– Да плевать.
Я смотрел на вертолет. Сначала мне показалось, что я промахнулся. Потом двигатель резко ускорил обороты, и вертолет начал подниматься. Хвостовой пропеллер вращался с перебоями. Вертолет продолжал набирать высоту, но его вело куда-то вбок. Двигатель надсадно визжал. Затем аппарат ухнул в темноту, и через две секунды до нас донесся раскатистый грохот. Земля задрожала, в отдалении полыхнуло ослепительно желтое зарево, обломки вертолета взметнулись в воздух и разлетелись в разные стороны.
– Мудак! Кретин долбаный! – снова взвился Олдертон. – Теперь остальные придут сюда разбираться!
Я не стал отвечать.

* * *

После ухода Изобель мы с дочкой пребывали в постоянном страхе и замешательстве. Беда наконец стала осязаемой. Мы лишились последнего, что хоть как-то связывало нас с прежней жизнью.
Работа, деньги, дом, а теперь и семья. Не осталось ничего. Я не хотел, чтобы Салли так воспринимала ситуацию, и делал вид, что еще чуть-чуть, и все образуется.
Исчезновение Изобель, надо признаться, произвело на меня неожиданный эффект. Во-первых, я испытывал неподдельную ревность. Пока мы жили вместе, у Изобель была возможность – да и мотив – завести любовника, но уверен, она ею не воспользовалась. Теперь, однако, я заметил, что часто думаю, где она, что делает и, главное, с кем.
Во-вторых, я скучал по ней, невзирая на ту злость, которую она испытывала ко мне.
Мы оба прекрасно знали, что ждет нас в будущем, хотя и не обсуждали этого напрямую. Да, наверное, мы сумели бы продержаться, пока Салли не вырастет и не начнет жить самостоятельно, но потом точно разошлись бы. Наш брак, по сути, был фикцией.
И вдруг все перевернулось с ног на голову, стало непредсказуемым. То будущее кануло в небытие, а нового попросту не было.

* * *

Прошел час. Рафик и остальные прибежали узнать, что случилось. Вертолет упал за пригорком, в поле, поэтому обломков мы не видели. Сначала прогремел оглушительный взрыв, потом был пожар, сопровождавшийся какими-то хлопками. Наконец все прекратилось. Никакого движения, остальные вертолеты тоже не возвращались. Стояла тихая ночь, и, если бы не огонь в лесу, нипочем не подумаешь, что совсем недавно здесь шло настоящее сражение.
Я угодил в неоднозначное положение. С одной стороны, за сбитый вертолет меня, хоть и нехотя, зауважали; с другой стороны, Рафик, а с ним еще несколько человек, прямо заявили, что я совершил большую глупость. Я, в общем, и не спорил. Мы всегда избегали действий, которые какая-нибудь группировка могла истолковать как угрозу. Если бы экипажи других вертолетов увидели, что стрелял я, в нас бы уже летели ракеты. То, что меня не заметили, – чистое везение.
Теперь, когда всплеск адреналина прошел и основная опасность миновала, я мог спокойно обдумать произошедшее.
Наверняка вертолетами управляли либо африммы, либо им сочувствующие, а африканские беженцы, даже если отбросить расовые и националистические предрассудки, – все-таки наш общий враг. И все же мой выстрел был местью за похищение женщин. Никто из моих товарищей, думаю, этого не понимал. Впрочем, оружие было только у меня, и только я мог совершить подобный поступок.
Вообще, вся эта история вызывала во мне неожиданное, пьянящее чувство удовлетворения. Я в жизни почти ни разу не стрелял из винтовки, тем более с намерением причинить кому-нибудь вред, а тут я либо серьезно ранил, либо убил экипаж целого вертолета. В тот момент в моей жизни произошел крутой поворот. Я понял, что готов пойти на все.
Группа тем временем обсуждала, как поступить дальше. Я устал и хотел спать, остальные же спорили: идти обыскивать вертолет или обшарить лес в поисках того, что так привлекло африммов.
– Нет, давайте ляжем спать. А с утра пораньше выдвинемся, – сказал я.
– Тут спать нельзя: слишком опасно, – возразил Рафик. – Обчищаем вертолет и уходим куда подальше.
Коллинз предложил осмотреть лес, кое-кто его поддержал. Если военные посчитали нужным нанести удар, вполне возможно, там есть что-то ценное на продажу. В итоге договорились разделиться, хоть это и шло вразрез с нашими принципами. Я, Рафик и еще двое пойдут к разбившемуся вертолету, а Коллинз с Олдертоном поведут остальных в лес. Кто первый закончит, идет навстречу другой группе.
Мы вернулись в лагерь, собрали вещи и разошлись.
Вертолет лежал посреди поля за сожженным домом. Взрывы и всполохи пламени уже полчаса как утихли, так что можно было безопасно туда подойти. Меня больше волновал экипаж. Если все погибли при падении, то хорошо. Если же, наоборот, кто-то выжил, последствия могут быть самые неприятные.
Мы шли молча. Издали разбившийся вертолет казался огромным раздавленным жуком. Никакого движения мы не увидели, но на всякий случай выждали еще несколько минут.
– Пошли, – прошептал Рафик.
Оставшееся расстояние мы проползли по-пластунски, готовые ко всему. Однако, приблизившись к обломкам, поняли, что, даже если внутри кто-то и выжил, опасаться нам нечего. Вертолет представлял собой искореженную груду металла, из кабины торчала лопасть пропеллера.
Никого не встретив, мы поднялись, осторожно обошли аппарат кругом в поисках чего-нибудь полезного. Правда, в темноте рассмотреть что-либо было трудно.
– Так мы ничего не найдем, – сказал я Рафику. – Если придем сюда с утра…
Из обломков донесся шорох. Мы отскочили и укрылись в траве. Следом послышался мужской голос, сбивчивый и задыхающийся.
– Что он говорит? – спросил кто-то.
Мы прислушались, но не смогли разобрать ни слова. Тогда до меня дошло, что это какой-то африканский язык – я вроде бы такой уже слышал. В последнее время новости на «Би-би-си» дублировались сводками на суахили. Понять афримма это все равно не помогало.
Впрочем, суть его слов была ясна и без перевода: он застрял и ему больно.
Рафик достал фонарь и, стараясь держать его пониже, чтобы никто нас не заметил, посветил на обломки.
Сначала мы видели только развороченные куски металла, потом блеснула уцелевшая табличка. На ней были напечатаны инструкции на кириллице. Мы подошли ближе, и Рафик посветил внутрь. Через мгновение среди обломков мы разглядели человека. Он лежал лицом к нам, вся голова в крови. Он прошептал еще что-то, и Рафик выключил фонарь.
– Внутрь не подлезешь. Пойдемте.
– А как же пилот? – спросил я.
– Не знаю. Ему не помочь.
– Может, хотя бы попробуем вытащить его?
Рафик снова включил фонарь. Пилот был прочно зажат между обломками кабины и фюзеляжа. Без тяжелого оборудования его не вызволить.
– Бесполезно, – сказал Рафик.
– Нельзя же вот так его бросить.
– Придется. – Рафик убрал фонарь в карман. – Все, пора уходить. Тут слишком опасно.
– Рафик, ну должны же мы сделать хоть что-то!
Он подошел вплотную ко мне.
– Слушай, Уитмен, ты же видишь: дохлый номер. Боишься крови, тогда нечего было сбивать эту хреновину. Ясно?
Мне не понравился его тон, но, чтобы не разводить спор, я кивнул.
– У тебя есть винтовка, – продолжил он. – Если хочешь, воспользуйся.
Все трое моих товарищей пошли обратно к деревне.
– Я еще посмотрю, что можно сделать. Я догоню.
Мне никто не ответил.
Понадобилось всего несколько секунд, чтобы понять, что Рафик прав. Раненого афримма не вытащить. Тот продолжал стонать, жадно глотая воздух. Будь у меня фонарь, я бы, наверное, еще раз заглянул внутрь посмотреть на его лицо. Вместо этого я сунул винтовку в проем, примерно в том месте, где была голова пилота.
Потом извлек винтовку, выпрямился и сделал пару шагов назад. Поднял ствол вверх и дважды выстрелил в воздух.
Стоны внутри вертолета стихли.

* * *

Салли еще не исполнилось и двух, а наши с Изобель отношения практически сошли на нет. Мы стали ненавидеть голос друг друга, лицо друг друга и прикосновение спинами в постели. Конечно, старались терпеть.

* * *

Войдя в паб, мужчина направился прямиком ко мне. Он сказал, что его зовут Джо и что он мой друг. Я сразу же насторожился. Когда тебе вот так вот ни с того ни с сего навязываются, ничего хорошего не жди. Вместе с Джо в паб вошли еще несколько незнакомых мне мужчин и женщин. Они стали подсаживаться к завсегдатаям и набиваться на разговор. Я сделал вид, что не замечаю своего собеседника, но его это не останавливало. Уйти тоже не получалось: я сидел у самой стенки, и мне пришлось бы протискиваться мимо него. Впрочем, я все равно проводил вечер в одиночестве, так почему бы не поболтать?.. Лучше бы я этого не делал.
Джо спросил, как я отношусь к текущей обстановке, не беспокоит ли меня, что африканские беженцы силой выживают людей из домов. Я отвечал уклончиво. С одной стороны, истории, которые я видел по телевизору и слышал от друзей, заставляли бояться, вдруг подобное грозит и моей семье; с другой стороны, я не мог не понимать подоплеки происходящего.
На это мой «друг» бойко объяснил: новый закон не ущемляет права иммигрантов, а, напротив, защищает их. Правительство отчетливо видит, в каком положении находятся африканцы и что их надо воспринимать не как непрошеных гостей, а как временных иждивенцев. Нельзя, чтобы один-два беженца, разгуливающих с оружием, наводили ужас на всю страну. Поскольку легального статуса у них нет, полиция просто обязана как можно быстрее задержать нарушителей порядка. В этом-то и состоит суть нового закона.
Я возразил, что в последнее время участились случаи похищений, побоев и убийств. Взять, к примеру, нашумевшее дело в Гортонском районе Манчестера, где были найдены десять мертвых изувеченных африканок со следами издевательств, пыток и изнасилования.
Джо не спорил, только сказал, что как раз таких зверств новый закон и призван не допускать. Ведь если беженцам ограничить права и свободу перемещения, то их легче будет защищать. От африканцев требуется лишь придерживаться определенных правил – и то, что большинство противится этому, только еще раз доказывает, насколько они чужды британскому обществу.
Дальше последовал рассказ об истоках политической карьеры Джона Трегарта: мол, еще тогда, будучи никому не известным тори, он придерживался прогрессивных идей патриотизма, национализма и расовой чистоты. Более того, он не отказался от своих взглядов даже в скоротечный период неолиберальной ксенофилии, который предшествовал нынешней катастрофе. Народ поступил дальновидно, избрав его партию в качестве правящей, и теперь все пойдет на лад.
На Джо был аккуратный деловой костюм, чистая белая рубашка и стильный темно-синий галстук. Сам он, однако, такой одежде не соответствовал: широкоплечий, непричесанный, с двухдневной щетиной, пропахший по́том. Во время разговора он наклонялся близко ко мне, и я разглядел желтые зубы и бледный застарелый шрам от левого глаза до уха. Все политические разглагольствования напоминали заранее написанные реплики, которые его заставили зазубрить.
Я окинул взглядом паб, ища способ улизнуть. Джо спросил, что я думаю обо всем услышанном.
Мне кажется, сухо ответил я, что Трегарт пришел к власти только благодаря дельцам, согласившимся профинансировать его предвыборную кампанию.
И снова Джо не стал спорить, заметив лишь, что создать политическую партию с нуля – недешевая затея. А то, что она победила уже на вторых парламентских выборах, доказывает ее огромную популярность. И кстати, не соглашусь ли я сделать пожертвование в фонд партии?
Я перевел тему, возразив, что обзавестись хоть какими-то сторонниками Трегарту помог раскол внутри оппозиции, а также серьезная поддержка среди деловых кругов.
Разговор зашел в тупик. Я стал гадать, что будет дальше. Трегарт и его радикальная политика вызывали во мне глубокое отторжение; в то же время меня не устраивала и нынешняя ситуация.
Джо, однако, не унимался. Бардак с африммами, напомнил он, начался через несколько месяцев после выборов, так что Трегарт ни при чем – ему приходится реагировать на происходящее. И вообще, никакой расовой дискриминацией тут не пахнет. Просто серьезные проблемы требуют жестких решений, а африммы, что бы там ни заявляли всякие гуманитарные активисты, – это бездушные, опасные чужаки, и обращаться с ними нужно соответственно.
Я допил бокал, но угощать меня еще раз Джо не стал.

* * *

Я догнал Рафика и остальных уже в деревне, и мы вчетвером зашагали к лесу. Про пилота Рафик даже не спросил. Видимо, я сильно преувеличил значимость этого происшествия.
Как только мы оказались на шоссе, которое шло через лес, нам навстречу выбежал один из тех, кого отправили с Коллинзом.
– Сюда, сюда! – закричал он с воодушевлением.
– Что такое? – спросил Рафик.
– Коллинз отправил меня за вами. Мы нашли их!
Ни слова не говоря, Рафик быстрым шагом направился в сторону пламени. Я пошел следом и, улучив момент, посмотрел на часы. В лунном свете как раз можно было разглядеть циферблат: половина четвертого. С каждой минутой меня выматывало все сильнее, а отдыха скоро не предвиделось. Мы знали, что днем спать опасно, если только не найти укромного места.
Опушку леса окутывал густой дым. Он был едкий и стелился низко, от малейшего вдоха становилось дурно. Подобного я еще никогда не чуял; все потому, что горело сразу много разных материалов. На фоне прочих особенно выделялась вонь от кордита и стреляных патронов – запах войны.
Мы вышли на место, где была засада. Дорогу перегораживал сельскохозяйственный самосвал. Неподалеку стоял раскуроченный остов ведущего грузовика конвоя. В него прямиком угодила как минимум одна ракета с вертолета. В том, что осталось, опознать автомобиль можно было с большим трудом. За ним следовали еще взорванные грузовики. Я насчитал только семь, Рафик же потом говорил, что двенадцать. Как он это определил, не знаю. Четыре грузовика продолжали гореть. Кусты по обочинам дорог тоже воспламенились, и дым от них примешивался к прочим источникам. При отсутствии ветра дышать здесь было практически нечем.
Интересно, кому принадлежали грузовики. В необъявленной трехсторонней гражданской войне флагами и опознавательными знаками обычно не пользовались. В основном грузовые конвои снабжали войска патриотистов или сецессионистов, а на вертолетах, как выяснилось, летали африммы, но не обязательно. На мой взгляд, автомобили были американского производства, однако сказать наверняка никто из нас не брался.
Из дыма нам навстречу вышел человек. В пляшущем свете пламени я разглядел, что это Коллинз. Вокруг носа и рта у него была повязана тряпка. Он глубоко вдыхал свежий воздух.
– Раф, похоже, тут шел грузовой конвой патриотистов! – крикнул он нам, затем отвернулся и шумно закашлялся.
– Что-нибудь ценное?
– Еды нет, остального тоже по мелочи. – Говорить ему было трудно. – Зато попалось кое-что покруче.
Рафик достал из кармана тряпку и закрыл ею лицо. Я последовал его примеру, и Коллинз провел нас мимо остовов первых двух грузовиков к третьему, не охваченному огнем.
Водительскую кабину разорвало, но кузов не задело. По инерции грузовик врезался в тот, что ехал впереди. Он уже обуглился. Следующий по ходу грузовик еще тлел; ракета попала точно в него. Рядом стояли восемь или девять наших, выжидающе глядя на Рафика.
Коллинз указал на ящик, лежащий на земле:
– Вот, нашли в грузовике.
Рафик склонился над ящиком, вытащил из него винтовку и положил рядом.
– Еще есть?
– Полный кузов.
В это мгновение грузовик в дальнем конце колонны взорвался, и все пригнулись, закрывая голову руками. Я вскинул винтовку и машинально отошел к ближайшим деревьям, наблюдая за реакцией Рафика.
– Патроны есть? – спросил он, оглядываясь по сторонам.
– Да.
– Собирайте все, и поживее. Сколько унесем. Эй, Келк! – Один из наших подбежал к Рафику. – Тащи сюда тачку. Вываливай из нее все, погрузим винтовки.
Мне подумалось, что если грузовик взорвется, то мы все либо погибнем, либо серьезно пострадаем. Трава и кусты возле автомобиля почернели от жара, искры от соседних пожарищ падали совсем рядом. Много ли горючего в баке? Остались ли неподалеку неразорвавшиеся снаряды? Не исключено, что, помимо винтовок и патронов, в грузовиках перевозили взрывчатку. Она вполне может сдетонировать, стоит ее тряхнуть… Мои опасения основывались на логике, однако было в них и некое суеверное чувство, будто если я двинусь на помощь остальным, то обязательно произойдет что-то ужасное.
Я стоял среди деревьев, все еще держа винтовку, совершенно бесполезную в данной ситуации.
Рафик один раз отвлекся от погрузки, повернулся в мою сторону и выкрикнул мое имя.
Я дождался, пока закончат погрузку. Затем четверо наших покатили набитую под завязку тачку, а я двинулся следом на почтительном расстоянии. Так мы шли, пока достаточно не удалились от места засады, после чего наконец решили разбить лагерь.
Я сказал Рафику, мол, мне показалось, что в лесу кто-то есть, и надо сходить в разведку. Он был явно недоволен, и, чтобы умилостивить его, я вызвался первым стоять в дозоре и охранять захваченное оружие. В пару мне назначили Пардоу. Наша смена длилась два часа.
Наутро каждый член группы получил винтовку и комплект патронов. Оставшуюся добычу погрузили на тачку и накрыли чем придется: запасной одеждой, сумками, канистрами и так далее.

* * *

Следующие несколько недель я и Салли скитались вдвоем. Какое-то время приходилось жить в палатке, затем мы наткнулись на ферму. Повезло: хозяева разрешили нам поселиться в постройке для рабочих, при этом не брали плату и даже кормили, а мы взамен помогали им по хозяйству.
Хотя военная обстановка в округе постоянно напоминала о себе, нам ненадолго удалось испытать чувство защищенности.
Район находился под контролем патриотических сил, и ферма считалась стратегическим объектом. Время от времени военные приходили помочь с полевыми работами, а неподалеку даже установили батарею ПВО. Насколько мне известно, в деле она так и не побывала.
Поначалу я испытывал живой интерес к ходу гражданской войны, но скоро понял, что бесполезно. О политической обстановке я мог говорить только с хозяином фермы, а он либо не хотел обсуждать эти вопросы, либо тоже ничего не знал. Он сказал, что когда-то у них были телевизор и радио, однако военные все забрали. Телефон отключен. Единственный источник информации – газета патриотических войск, бесплатно распространяемая среди гражданского населения. Обитатели соседних ферм, с которыми наш хозяин иногда пересекался, находились в таком же положении.
Несколько раз я заговаривал с военными, приходившими работать на ферму, но и от них ничего особенного не узнал. Им, очевидно, запрещалось обсуждать ход войны с гражданскими. К тому же большинство знали только то, что им в виде пропаганды внушали политработники.
Однажды ночью в начале октября на ферму был совершен вражеский налет. Когда в воздухе появился самолет-разведчик, я повел Салли в укрытие, которое обустроил почти сразу после того, как мы здесь поселились. Для этой цели я выбрал пустой свинарник – прежде всего потому, что он добротно сложен из кирпича. Я вычистил его и перенес туда кое-какие припасы: свечи, одеяла и прочее. Там мы переждали нападение.
Наш дом не пострадал, а вот хозяйский был полностью разрушен. Сами хозяева пропали.
Утром на ферму прибыл командир патриотических войск и приказал забрать всю оставленную технику. Батарею ПВО бросили.
Уходить нам было некуда, да и не хотелось, поэтому мы остались в домике. Вечером того же дня ферму заняло объединенное подразделение африммов и сецессионистов. Старший офицер-африканец подверг нас тщательному допросу.
Мы с интересом наблюдали за солдатами: белые мужчины, воюющие заодно с чернокожими, были для нас в новинку. Всего отряд насчитывал сорок человек, из них около пятнадцати – белые. Оба офицера – африканцы, сержант – британец. Все соблюдали дисциплину и хорошо с нами обращались.
На следующий день на ферму заехал высокопоставленный командир сецессионистов. Я сразу же узнал его по снимкам, которые печатали в газетах патриотистов. Его звали Лайонел Коулзден, армейский полковник в отставке. Перед войной он был известен как активный защитник гражданских свобод. Когда африммы стали захватывать жилье в городах, он восстановился на службе и с началом серьезных боевых действий вместе с подчиненными подразделениями перешел на сторону африканцев. Теперь он был полковником повстанческой армии. Правительство Трегарта заочно приговорило его к расстрелу.
В личной беседе со мной и Салли он сказал, что нам придется уйти. Скоро должно начаться контрнаступление патриотистов, и нам может угрожать опасность. Еще он предложил мне немедленно вступить в ряды сецессионистов, но я отказался, сославшись на то, что должен заботиться о дочери.
Когда мы собрались, он передал мне листовку, где были доходчиво расписаны конечные цели сецессионистов. Они обещали: восстановить правопорядок; не преследовать никого, кто сражался на стороне патриотистов; вернуть парламентскую монархию, как до войны; восстановить судебную систему; в кратчайшие сроки обеспечить жильем всех бездомных гражданских; а также предоставить полное британское гражданство всем африканским беженцам, которые в настоящий момент находятся на территории Соединенного Королевства. Внутренне я был полностью согласен со всеми пунктами, однако опыт последних событий говорил мне, что разрешить нынешний конфликт миром невозможно.
Нас посадили в грузовик и отвезли в деревню примерно в часе пути от фермы. Она находилась на так называемой «освобожденной» территории. Рядом мы заметили небольшой африммский военный лагерь и обратились туда за помощью в размещении. Никакой благожелательности, которую демонстрировал полковник, мы не встретили. Более того, нам пригрозили арестом. Мы немедленно ушли.
Местные жители тоже оказались в высшей степени недружелюбными. Все относились к нам с недоверием и враждебностью. Спать пришлось в палатке на склоне холма к западу от деревни. Салли всю ночь плакала.
Через неделю мы наткнулись на отдельно стоящий дом с собственным участком. Он располагался недалеко от шоссе, за лесополосой. Хозяева – молодая супружеская пара – хотя и встретили нас с опаской, все же не прогнали и разрешили остаться на какое-то время, пока не отыщется более подходящее жилье. Их звали Кен и Рейчел. Мы пробыли у них три недели.

* * *

Ни разу до этого я не видел Рафика напуганным и ни разу до этого я сам его так не боялся.
После ночи все устали и были на взводе. Даже Рафик не мог скрыть своего нервного перенапряжения. Не в силах решить, остаться нам или уходить, он бродил туда-сюда, крепко сжимая в руках винтовку, как будто от нее зависел его авторитет. Остальные с опаской за ним следили. Далеко не всем понравилось это новое проявление характера нашего лидера.
Меня тоже терзали сомнения. То, что мы добыли себе оружие, ничего хорошего не предвещало. Уже кто-то заговорил о создании партизанской группы для борьбы с африммами. Некоторые предложили выйти на единомышленников и объединиться с ними. «Вместе мы сила…», «Теперь-то они у нас попляшут…», «Наконец с нами будут считаться…» – и все в таком духе. «Черномазых подонков» поминали даже чаще, чем в те первые часы после похищения женщин, когда каждый горел жаждой мщения.
Однако сильнее, чем весь этот воинственный настрой, меня пугало поведение Рафика. Я отчетливо видел, что он больше не в состоянии единолично принимать решения. Уже сейчас он явно не мог определиться с тем, что делать дальше. Сидеть во временном лагере, который мы разбили неподалеку от перехваченного конвоя, бормотал он, опасно. В то же время стоило кому-то даже заговорить о том, чтобы выдвигаться, Рафик криком приказывал всем оставаться на местах.
Его опасения были понятны. Если кто-то захочет узнать, что тут стряслось, нас немедленно раскроют. Идти куда-то, таща с собой кучу оружия, значило стать лакомой добычей для любой из воюющих группировок. Поскольку до сих пор Рафик занимал пост лидера, мы по привычке ждали от него указаний. Теперь все, включая его, понимали: еще немного промедления, и группа либо распадется, либо выберет себе более деятельного главаря.
Впрочем, пока мы продолжали сидеть сложа руки, делая вид, что принимаем серьезное решение.
Я с еще тремя товарищами составил опись всего оружия в нашем распоряжении. На каждого приходилось по винтовке, а сверх того была еще дюжина контейнеров, по три винтовки в каждом, и несколько ящиков с патронами. Даже не представляю, как мы собирались управиться со всем этим. Большую часть удалось погрузить на тачки, но сразу стало ясно, что нужно искать другой способ. Катить их приходилось втроем: двое тянут спереди, а третий направляет сзади.
Вся наша группа расселась где попало под деревьями, держа винтовки рядом с собой. Рафик стоял в стороне, погруженный в размышления.

* * *

Кажется, в последние недели из нашей группы я ближе прочих сошелся с Рафиком. Выждав немного, я решил переговорить с ним. Однако он совсем был не рад меня видеть – особенно меня. Я понял, что совершил глупость, что мне следовало остаться со всеми.
– Куда тебя понесло ночью? – спросил он.
– Я уже рассказывал. Мне показалось, в чаще кто-то есть.
– Надо было сказать мне. Будь это африммы, тебя бы подстрелили.
– Я решил, что мы в опасности. У меня винтовка, значит, я обязан всех нас защищать.
Говорить правду я не хотел.
– Теперь винтовки есть у всех, и тебе больше не надо рисковать жизнью ради остальных. Каждый сам в состоянии постоять за себя. Отдыхай, Уитмен.
Его голос сочился ядом, тем не менее рассеянный и раздраженный Рафик думал совсем о другом. Если бы я не подошел, он, наверное, вовсе не вспомнил бы о вчерашнем происшествии.
– Ну вот, теперь все вооружены, – сказал я. – Что дальше?
– А ты что предлагаешь?
– Предлагаю как можно скорее избавиться от оружия. Оно больше вредит, чем помогает. У нас будут серьезные проблемы. К тому же никто не умеет стрелять.
– И это ты вчера доказал, – вставил Рафик. – Нет, выбрасывать винтовки мы не станем. У меня другой план.
– Какой же?
Он наклонил голову и оскалился.
– Скажи мне, как бы ты поступил, будь у тебя оружие, которым можно пользоваться безнаказанно?
– Я уже говорил.
– И все-таки: ты продал бы его другим беженцам или попытался бы сбить еще вертолеты?
Я понял, к чему он клонит.
– Дело не в самом оружии. Дело в том, что, если оно есть у всех, а не только у одного-двух, вся эффективность теряется.
– То есть, пока ты самый главный с винтовкой, все в порядке? А теперь, когда ты один из многих, все наоборот – так, что ли?
– Я уже объяснял, зачем нам винтовка, когда только добыл ее. Одна винтовка – это самозащита, а много – уже агрессия. Мы превращаемся в ополчение, и у каждого из нас есть личные поводы для мести. Ты ведь не сможешь всех контролировать.
Рафик задумчиво посмотрел на меня.
– Похоже, ход мыслей у нас схожий… Однако ты никак не ответишь на вопрос, что бы ты сделал с оружием.
Я поразмыслил. Цель у меня по-прежнему оставалась одна, пускай и труднодостижимая.
– Я бы попытался разыскать свою дочь.
– Так и думал. Бессмысленная затея, знаешь ли.
– А как по мне, это лучше, чем все, что мы делали до сих пор.
– Ты что, не понимаешь? – спросил Рафик. – В этой ситуации мы совершенно бессильны. В лучшем случае женщины попали в концлагерь, и, может быть, однажды мы их найдем. Хотя, если честно, я в это не верю. Скорее всего, их изнасиловали, а потом убили. Ты сам видел, как они поступают с женщинами.
– И ты смирился? – спросил я. – Тебе просто все равно, Рафик, а у меня увели жену и дочь. Дочь!
– Не только у тебя. Забрали семнадцать женщин.
– Среди них не было ни одной твоей.
– Почему ты не смиришься, как остальные? Мы не в состоянии их спасти. Мы вне закона. Стоит обратиться к полиции или военным, как нас немедленно бросят в тюрьму. К африммам идти бесполезно: во-первых, неизвестно, где они, а во-вторых, неужели ты думаешь, что они сознаются в похищении? Ооновцы нам тоже не помогут. Остается только выживать, как раньше.
Я начинал злиться.
– Ты называешь это жизнью? Мы спим на траве и питаемся падалью, как звери.
– Готов поднять руки? – Рафик решил сменить тон на более дипломатичный. – Вот ты, например, знаешь, сколько всего в стране беженцев вроде нас?
– Никто не знает.
– Потому что их слишком много: тысячи, возможно, миллионы. Мы видим лишь крошечную часть страны, а такие группы, как наша, разбросаны по всей Великобритании. Ты вот утверждаешь, что нам нельзя позволять себе агрессию. А собственно, почему? У каждого беженца есть весомый повод взять ситуацию в свои руки. Мешают обстоятельства. Беженцы слабы, у них почти нет еды и снаряжения. Нет законного положения. Шаг влево – и они становятся угрозой для военных, потому что много передвигаются и видят, что предпринимает каждая из сторон. Шаг вправо – и они создают неудобства для политиков. Ты в курсе, что правительство приказало считать всех беженцев пособниками сецессионистов? А кому, спрашивается, охота попасть в концлагерь? Беженцы вынуждены скитаться, спать на голой земле, сбиваться в группки, выменивать или воровать продукты, при этом держась подальше от всех остальных.
– А еще лишаясь женщин.
– Увы, такова жизнь. Звучит безрадостно, но других вариантов нет.
Мне нечего было возразить. Более того, Рафик, скорее всего, прав. Я давно осознал, что будь хоть какая-то альтернатива бродяжничеству, мы бы ее нашли. Однако, повидав во время допросов немало самых разных организованных объединений, мы убедились, что бездомному гражданскому деваться некуда. В крупных городах военное положение, а деревни и села либо под контролем боевиков, либо обзавелись собственным ополчением. Нам оставались только поля, леса и холмы.
Помолчав пару минут, я сказал:
– Так не может продолжаться вечно. Все поменяется.
– Теперь – да, – снова ухмыльнулся Рафик.
– Что значит «теперь»?
– Мы вооружены – вот в чем суть. Это значит, всех беженцев можно объединить и с оружием отвоевать то, что у нас отобрали. Теперь мы можем вернуть себе свободу!
– Бред. Стоит только выйти из леса, и первый попавшийся регулярный отряд вас перебьет.
– А теперь представь себе партизанскую армию: тысячи бойцов по всей стране. Мы сможем занимать деревни, перехватывать конвои с припасами. Надо только соблюдать осторожность и вовремя прятаться.
– И в чем разница?
– Разница в том, что мы будем организованы и вооружены. А еще мы будем воевать по-настоящему.
– Нельзя нам включаться в боевые действия! И так вся страна воюет. Чего ты хочешь добиться? Только людей положишь.
– Мы будем принимать решения сообща. Будем устраивать голосование и нападать, только если все за.
Мы пошли на поляну, где нас ждали остальные. Я уселся на землю поодаль от Рафика, разглядывая тачки с оружейными ящиками. Рафик произносил речь, а в моем воображении рисовались разношерстные банды, кишевшие по всей стране, – у каждой свои счеты с вооруженными силами и гражданскими организациями.
Вообще, беженцы представляли собой значительную, но в основе своей нейтральную сторону конфликта. Если же их собрать в единую партизанскую армию – при условии, что эта титаническая задача вообще кому-то под силу, – кошмар, терзающий страну, только усугубится.
Я встал и, продираясь сквозь заросли, пошел прочь. Хотелось одного: оказаться от них подальше. До меня донесся общий крик одобрения. Наконец я вышел на опушку, посмотрел налево, направо и перед собой. Впервые в жизни я чувствовал себя свободным, сильным и ничего не боялся.
Я направился на юг.

* * *

За столиком неподалеку я заметил молодую женщину. Она сидела вполоборота ко мне, склонившись над книгой, поэтому я поначалу сомневался, она это или нет. Когда стало ясно, что глаза меня не подводят, я встал и подошел к ней.
– Привет, Лора, – сказал я.
Она удивленно вскинула голову и тут же узнала меня.
– Алан!
Обычно я не переживаю в памяти прошлые романы, но вот сегодня, идя по Гайд-парку, мне вспомнилась Лора. Ей нравилось обедать в ресторане в центре парка; я несколько раз бывал там с ней. Одно воспоминание повлекло за собой другие. Почему же мы разошлись? Все шло так хорошо… Заходя в ресторан, я вдруг подумал, вдруг и правда встречу ее там. Но ее не было. Я занял столик у окна и заказал салат. Постепенно Лора вылетела у меня из головы. В конце концов, не рассчитывал же я, что мы и в самом деле увидимся. Как раз в это время, наверное, она и пришла.
Я стоял рядом с ней, мы смеялись и болтали, как старые друзья. Она немного изменилась: носила очки, да и стриглась покороче. Через несколько минут мы пересели за мой столик.
– Что ты здесь делаешь?
– А ты не догадываешься?
– Зашел пообедать?
– Ну да, и это тоже.
Мы посмотрели друг другу в глаза.
– И это тоже.
Мы заказали вина, чтобы выпить за встречу. Принесли что-то приторно сладкое, но нам не хотелось ругаться. Мы просто чокнулись бокалами, а остальное уже было не важно. За едой я пытался понять, как же я все-таки оказался здесь. Я был рад увидеть Лору, она, по-видимому, тоже. Может, нас обоих сюда привела надежда на воссоединение? Не просто же так на меня нахлынули воспоминания о прошлом. О чем я думал утром?.. Увы, в памяти не вовремя образовался пробел.
– Как жена?
До сих пор про Изобель в разговоре не было ни слова. Я не ожидал, что Лора спросит.
– Да по-прежнему.
– И ты, я смотрю, тоже.
– За два года никто не меняется.
– Как знать.
– А ты как? На той съемной квартире?
– Нет, переехала. Один сосед стал совсем невыносим. Связался с наркотиками, к нам дважды приходила полиция с обыском… Теперь у меня своя собственная квартира. Пришлось влезть в долги, зато это надежно.
– Относительно надежно, – поправил я.
В северных городах тогда как раз начинался захват жилья.
– Лондон большой. Кому понадобится выселять меня из моей крохотной квартирки?
– Мы думаем так же.
– Ну, у вас-то милый домик в пригороде.
– Лора, я живу там, чтобы удобнее было добираться до колледжа.
– Ты говорил, что это единственная причина и что ты в любой момент готов все бросить.
Мы доели обед и заказали кофе. В разговоре стали возникать неловкие паузы. Я начинал жалеть, что встретил Лору; с другой стороны, она была по-прежнему красива. Я уже отвык от ее проницательного и понимающего взгляда, который одновременно манил и отталкивал. Сколько бы раз Лора ни вгоняла меня в отчаяние, мне ее постоянно не хватало. Из всех моих женщин Лора Маккин – самая незабываемая.
– Почему ты не уйдешь?
– Сама знаешь почему. Дело в Салли.
– Ты все время так говорил.
– Потому что это правда.
Снова молчание.
– Ты совсем не изменился. Я ведь прекрасно знаю, что Салли – просто отговорка. На самом деле, тебе не хватает духу бросить Изобель.
– Ты не понимаешь.
Увы, она все понимала.
– Алан, – сказала Лора, – ты опять делаешь мне больно. И все-таки я хочу тебя.
– До сих пор?
– До сих пор.
Мы заказали еще кофе. Я порывался прекратить разговор и уйти, но это было не так-то просто. Как ни крути, все, что она говорила обо мне, – правда. А в голове назойливо вертелось: вот бы еще разок с ней… Я начал представлять ее тело и как нам бывало хорошо вдвоем.
Лора, наверное, поняла, о чем я думаю.
– Не надо, Алан. Забудь.
– Снова читаешь мои мысли?
– Да. И все равно не могу придумать, как заставить тебя измениться.
– Увы.
– Я потратила на это слишком много сил. Вот почему я стала избегать встреч с тобой, ты понимаешь?
– Да.
– Ничего не изменилось.
И тогда я сказал, предельно просто и прямо, хотя еще час назад эти слова даже не пришли бы мне в голову:
– Я все еще люблю тебя, Лора.
– Я знаю. Отсюда и все неприятности. А я люблю тебя за твою трусость.
– Мне не нравится, когда ты так говоришь.
– Я говорю правду.
И опять Лора била по самому больному. Я уже и забыл, как остро она умеет жалить. С другой стороны, я вел себя так же. Я знал, что мучаю ее, она знала, что мучает меня. Пожалуй, именно это и привлекало нас друг в друге больше всего. Мы никогда не знали, что будет дальше. Несмотря ни на что, я продолжал любить Лору, пускай и не осознавал этого, пока не увидел ее здесь. Ни к какой другой любовнице я не испытывал таких глубоких чувств. Дело в том, что Лора видела и принимала меня таким, какой я есть. Моя неспособность расстаться с Изобель вечно служила ей поводом для язвительных замечаний, но я находил это привлекательным. Лора всегда говорила, что любит меня, хоть я и не понимаю, за что. Я так и не смог разгадать ее до конца. Она жила в каком-то вакууме, полностью отделенная от общества. Родственников у нее не было. Мать – ирландка, иммигрировавшая в Ливерпуль, – умерла при родах. Отца – моряка с Карибских островов – Лора никогда не видела и даже не знала, жив ли он. Кожа у нее была цвета золотистой бронзы. Ее красота вместе с личными качествами доводили меня до страстного исступления, я же в итоге не мог дать ей ничего. Лора стала одной из первых жертв африммского кризиса. Она погибла, когда полицию бросили разгонять вторую лондонскую демонстрацию. После этой встречи в ресторане мы больше и не виделись.

* * *

Лидера группы я узнал: мы с ним пересеклись у разбившегося вертолета, когда я искал еду. Он представился Рафиком, хотя о его происхождении все равно можно было только гадать. В его группе насчитывалось порядка сорока человек, в том числе несколько детей.
Я наблюдал за ними с верхнего этажа пустого дома, надеясь, что они не будут шуметь и не разбудят Салли. День выдался долгим и тяжелым, а еще мы не ели. Люди явно искали, где разбить лагерь. Пару раз они поглядывали в сторону нашего дома, но он, видимо, им не подошел. Места там хватало только для меня и Салли. Зима приближалось, и нам следовало искать более надежное жилье. Я начал задумываться о том, чтобы перестать скитаться и осесть в каком-нибудь городке. Признаться, в успех замысла я не очень верил, поскольку уже понял, что пройти за баррикады практически невозможно. Единственный выход – попасть в город по полям и затем через дворы или чей-нибудь неохраняемый огород.
Пока я взвешивал варианты, двое мужчин высадили дверь дома напротив и стали обшаривать его. Возник вопрос: сообщать пришельцам о своем присутствии или нет. Мы с дочкой неплохо выживали сами по себе. Нам пришлось покинуть Кена и Рейчел только из-за слухов о том, что незарегистрированных гражданских и тех, кто их укрывает, будут ссылать в концентрационные лагеря. Хозяева показали нам написанную от руки листовку, которую им подсунули под дверь. За три недели мы успели обжиться. Я помогал Кену добывать пропитание; думаю, он это ценил. Рейчел привязалась к Салли. Недоверие прошло, и мы стали напоминать сплоченную семью. Наказание за укрывательство, конечно, отменили почти сразу же после того, как ввели, но нам с неохотой пришлось признать, что надо двигаться дальше. Два дня мы с дочкой шли под открытым небом и ночевали в палатке. Наконец наткнулись на этот свободный дом – в нем хотя бы были кровати.
Я настороженно наблюдал за пришельцами.
Путешествуя в одиночку, легче избегать поимки, однако в составе группы почти всегда можно рассчитывать на нормальное питание. К тому же не надо постоянно решать, куда идти, где останавливаться и так далее. Какая-никакая, а цивилизация. Хотя свободы, конечно, поубавится.
И одиночество, и присоединение к группе меня ра́вно не прельщали, однако, живя у Кена с Рейчел, мы слушали континентальные радиостанции и наконец узнали, какого размаха достигла гражданская война у нас в стране. Всего за несколько дней после первых перестрелок наступил хаос: воюющие армии распались на группировки разных размеров, причем каждая учреждала свои собственные законы. Территории переходили из рук в руки. Во всех уголках страны народ сбивался в ополчение. Тем временем приток африканских беженцев не прекращался. Без содействия гуманитарных организаций иммигранты рано или поздно прибивались к повстанческим отрядам. Мы на собственном опыте испытали всю неразбериху и суматоху, но только регулярное прослушивание новостей в течение трех недель помогло мне представить общую картину. Стало понятно, что мы с дочкой не одиноки, что таких же гражданских, которые лишились и дома, и работы и были вынуждены скитаться по стране, тысячи, если не сотни тысяч. На мой взгляд, главные жертвы этой войны – именно мы.
Считалось, что бо́льшая часть беженцев сосредоточена в центре и на севере страны, следовательно, условия там более жесткие. На юге беженцев меньше, а значит, выживать легче. Не знаю, откуда у людей такая информация.
Через какое-то время группа занялась обустройством. Появилось несколько палаток. Кто-то зашел на первый этаж и набрал два ведра воды. Во дворе разожгли костер и разложили еду.
Наконец я смог нормально разглядеть женщину, которая возилась с двумя мальчишками. До этого она мелькала пару раз, но я не успевал присмотреться. Она пыталась заставить мальчишек помыться, но без особого успеха. Выглядела она неважно: в нестираной одежде, уставшая, волосы плохо собраны в пучок. Я узнал Изобель.
Вопреки ожиданиям, это не отпугнуло. Наоборот, я сразу же спустился и попросил Рафика, чтобы он принял меня и Салли в группу.

* * *

Я шел на юг. В одиночку я чувствовал себя более защищенным, чем в толпе, потому что теперь принимал все решения сам. Винтовка осталась у Рафика, другого оружия у меня не было. С собой я нес только сумку с кое-какими вещами, запасом продуктов и спальным мешком. Так стало легче избегать нежелательных встреч с военными, да и в укрепленных домах и деревнях мне одному оказывали лучший прием, чем когда мы приходили все скопом. Было тепло и без осадков, поэтому первую ночь я провел в зарослях кустарника, вторую – в амбаре. Третий раз я ночевал в комнате.
На четвертый день пути я встретился с группой беженцев. Когда стало ясно, что мы друг другу не угрожаем, я пообщался с лидером. Он назвался Смитом, хотя навряд ли это его настоящее имя; я сам представился Терри. Нам обоим было что скрывать.
Смит спросил, почему я ушел от Рафика и остальных. Я рассказал про винтовки и планы, которые строили на них. Смит согласился: ничего хорошего из этого не выйдет. Также я сказал, что разыскиваю жену и дочь.
Мы беседовали на парковке заброшенного паба. Остальные члены группы в это время готовили обед и по очереди мылись на кухне.
– Большая у вас была группа?
– Сначала – большая, – ответил я. – До налета у нас было тридцать девять мужчин и семнадцать женщин.
– Все – чьи-то жены?
– В основном. Три были незамужние.
– А нас всего сорок пять, женщин больше, чем мужчин.
Смит рассказал, как недавно их захватило в плен подразделение патриотистов. Тех, кто помоложе, поставили перед выбором: либо они идут в армию, либо их отправляют в концлагерь. К счастью, пока шло время на раздумье, в расположение части с проверкой прибыла бригада ООН. Беженцев отпустили в полном составе, лишь несколько парней остались воевать за патриотистов.
Я заметил, что, похоже, одна сторона охотится за женщинами, а другая – за мужчинами.
– А ты уверен, что женщин у вас увели именно африканцы? – спросил Смит.
– Уверен.
– Тогда, возможно, я знаю, куда их могли забрать. – Он помолчал, как будто ожидая моей реакции. – По слухам.
– По-моему, только им и можно верить.
– Ну ладно. Говорят, африммское командование организовало бордели, где их солдат обслуживают белые женщины.
Несколько секунд я смотрел на него с выражением немого ужаса.
– Салли еще ребенок… – выдавил я наконец.
– Моя жена здесь, со мной, и мы не хотим попасть в такую же ситуацию. Поэтому до конца войны придется скрываться.
За обедом мы обменялись всеми сведениями о передвижениях войск, которыми располагали. Меня расспрашивали про группу Рафика, и я примерно объяснил, где мы с ними разошлись. Смит сказал, что, возможно, стоит объединить две группы: так будет легче защищаться. Чем дальше, однако, тем чаще он поднимал вопрос о конвое с оружием. Я уже пожалел, что рассказал про него.
Чтобы сменить тему, я решил разузнать про африммские бордели. Во мне поселилась жуткая уверенность: именно туда угодили Салли и Изобель. От одной мысли меня переполняли страх и отвращение. Обнадеживало только, что если все это правда, то они, по крайней мере, живы. И если у меня не получится найти их самому, то можно будет обратиться за помощью в какую-нибудь гуманитарную организацию.
– Больше ничего не знаю, – сказал Смит.
– Ну хоть где эти бордели?
– Мне не рассказывали.
– Хотя бы примерно?
– Как будто бы к востоку от Богнора… Говорю же: это только слухи.
– То есть где-то на побережье?
– Возможно.
Я попытался вспомнить, как располагаются города на побережье к востоку от Богнор-Региса. Что дальше? Брайтон? Или Уэртинг?.. В Уэртинге я бывал. Как раз там мне попался схрон с коктейлями Молотова.
Несколько минут мы со Смитом изучали карты тех мест. Уэртинг действительно казался подходящим ориентиром. До него был примерно день пути на юго-запад. Группа Рафика осталась в дне пути на север.
Перед уходом я поблагодарил Смита и его подопечных за еду и информацию. Привал закончился, и они готовились двигаться дальше. Их целью был – снова по слухам – некий большой свободный дом в окрестностях, где можно пересидеть несколько дней.
Темнело, поэтому я решил остановиться на ночлег. Место выбрал на церковном кладбище, среди надгробий. Мертвых в последнее время не тревожили, так что вандалов я не опасался.
Я кое-как представлял себе ту часть побережья, куда направлялся: цепочка городков, теснящихся на равнине между холмами Саут-Даунс и морем. На западе – Богнор-Регис, на востоке – Брайтон. Они плавно перетекают один в другой, образуя длинную полосу курортов с виллами и бунгало, как две капли воды похожих друг на друга. Трудно определить, скажем, где кончается Литлхэмптон и начинается Лэнсинг. В последние годы эти городки стали прибежищем пенсионеров, а прежде, когда я был ребенком, служили отличным местом для семейного отдыха. Родители как-то вывозили меня с братьями в Уэртинг, – давным-давно.
Наутро я бодро преодолел продуваемые ветром холмы. Впереди замаячили окраины городского поселения. Я пересек несколько дорог, все чаще стали попадаться дома. Большинство выглядели пустыми, но внутрь я заходить не стал. Я порядком насмотрелся брошенных домов и знал, как опасны они порой бывают.
На табличке, прибитой к ставням на окне почтового отделения, я прочел, что нахожусь на окраине Уэртинга.
Я уже видел на горизонте солнечные блики, играющие на воде, и тут дорогу мне преградила крепко сложенная баррикада. На ней никого не было. Я старался идти так, чтобы держаться на виду, при этом готовый в случае чего кинуться в укрытие.
Выстрел прозвучал неожиданно. Стреляли либо холостыми, либо в воздух, потому что мимо меня пуля не пролетала.
Пригнувшись, я побежал к обочине. Вторая пуля чиркнула по асфальту где-то рядом. Я инстинктивно кинулся на землю и очень неудачно подвернул ступню. Ногу тут же пронзила дикая боль. Я лег и замер.

* * *

Мой новый «друг» отошел к барной стойке, переговорил с кем-то из тех, кто пришел с ним, и сделал заказ. Затем вернулся ко мне, но принес он только один бокал пива для себя. Сел, отпил и посмотрел на меня сквозь пену.
– Ну как, надумал? – спросил он.
– Надумал что?
– Пожертвуешь деньги в фонд партии?
Я не выдержал и, протиснувшись мимо приставалы, вышел из-за столика. Заказав у бармена выпить, я оглянулся: Джо тоже куда-то исчез. Хорошо. Однако стоило мне взять в руки бокал, как «друг» вновь возник рядом со мной.
– Мы знаем, где ты живешь, Уитмен, и в какую школу ходит Салли.
– Да отстаньте вы от меня, – сказал я, чувствуя, как от страха замирает сердце.
Он махнул рукой, мол, пустяки, и начал рассказывать анекдот, а за ним еще и еще. Все как один были неприкрыто расистскими. После каждого Джо сам первым начинал ржать в голос, даже глаза закрывал от смеха.
Я заметил, что со стороны некоторых других столиков, по которым распределились товарищи-приставалы, тоже начал доноситься хохот. В углу возле двери веселье было таким шумным, что к нему подключились и другие завсегдатаи со своими анекдотами.
– Значит, ты у нас любитель африммов, да? – спросил Джо наконец. – Либерал хренов?
– Идите к черту.
– Дружище, ты в меньшинстве. Никто больше не хочет видеть их в нашей стране.
– Мне все равно.
– А что ты будешь делать, когда захватят твой дом? Не думай, будто тебя это не коснется. Половина лестерцев уже лишилась жилья. В Илинге давно в последний раз был? Теперь там настоящий рассадник туберкулеза. Хочешь подхватить? Сходи. А если твою Салли изобьют или ограбят?
Джо наводил на меня настоящий ужас, однако я не хотел покидать паб. Каждый вечер здесь устраивали стриптиз, и я старался его не пропускать. В глубине помещения двое подсобных рабочих как раз заканчивали монтировать подиум.
В итоге я не выдержал:
– Не дам я тебе денег! Оставь меня в покое!
– Чего напугался-то так, Уитмен?
– Катись на хрен, расист чертов!
– Полегче, приятель, а то дождешься.
Основной свет погас, включились два прожектора, направленных на подиум. Первая стриптизерша протиснулась сквозь толпу и смело вскочила на крошечную платформу. Загремела музыка, и девушка начала умело трясти бедрами. Она была молодая, высокая, чернокожая, с аппетитной фигурой. Усыпанный блестками костюм едва прикрывал интимные места. Посетители засвистели и заулюлюкали. Если бы Джо не зажал меня возле дверей, я стоял бы сейчас в толпе зрителей, пытаясь пробиться вплотную к подиуму.
Приставала угрюмо покосился на меня и одним мощным глотком допил пиво. Прикрыв рот рукой, рыгнул, затем отставил бокал на соседний столик. Воспользовавшись тем, что он отвлекся, я выскользнул на улицу. Снаружи было темно и прохладно. Пока я пересекал стоянку, за спиной у меня открылась и закрылась дверь. Послышались быстрые шаги. Джо шел следом.
Я с испугом представил, что он может со мной сделать на безлюдной темной улице, поэтому не стал притворяться спокойным и пустился наутек. Я бежал по тротуару вдоль шоссе, навстречу мне, ослепляя фарами, неслись автомобили. На первом перекрестке я притормозил и оглянулся: мужчина бежал за мной. Однако я был моложе и в лучшей форме, и мне удалось оторваться.
Чтобы попасть домой, следовало идти влево, я же кинулся вправо, где стояла группка таунхаусов. Я свернул в проход между изгородями, стараясь скрыться, пока Джо не добежал до перекрестка. На всякий случай я перепрыгнул через забор на чью-то лужайку и затаился под кустами.
Я выждал десять минут, но он не появился. Наконец я рискнул выглянуть, все еще вне себя от страха: никого. Держась возле забора, я осторожно вернулся к перекрестку. Окажись мужчина там, я тут же бросился бы наутек.
На перекрестке все было спокойно: машины и автобусы останавливались перед светофором, затем ехали дальше. На углу стояли киоски, где готовили еду навынос. Несколько человек ожидали свои заказы.
Пройдя мимо киосков, я направился вдоль шоссе к дому. Можно было выдохнуть и забыть про случившееся, но после разговора с Джо я уже не мог не обращать внимания на те перемены, которые происходили в нашем районе.
Например, я заметил, что на двух съездах с шоссе врыли бордюры, чтобы тормозить поворачивающий транспорт. На еще одной улице я увидел ворота, полностью перекрывавшие дорогу, правда, в этот момент они были открыты.
Когда я остановился осмотреться, из ближайшего сада вдруг возникли двое. Один из них посветил на меня мощным фонариком. Я закрыл глаза руками и отступил. Свет тут же погас.
В начале нашего разговора, когда еще не дошло до угроз, Джо рассказывал про лагерь для африммов, который разместили в парке по соседству с муниципалитетом. Предполагалось, что этот лагерь временный, что днем его будут охранять, а на ночь запирать. Однако вскоре в округе стали говорить, что вечером и ночью лучше в тот район не соваться. Я не видел причин не верить, поэтому сознательно выбрал дорогу до паба и теперь обратно домой на несколько кварталов в обход.
Мне не нравилось, к чему все идет. Я-то надеялся, что жизнь останется прежней, наплыв беженцев не приведет к серьезным переменам в жизни страны, а расисты из паба – радикальное меньшинство. При этом я понимал, что закрываю глаза на реальное положение дел.
Проходя неподалеку от муниципалитета, я заметил, как на улице толкутся группки мужчин и парней. Многие были пьяными, рядом валялись пустые бутылки и выброшенные пакеты от фаст-фуда. Я чувствовал на себе выжидающие взгляды, но сам опускал глаза и старался не останавливаться. Они как будто искали повода ввязаться в драку если не с беженцами, то хотя бы с теми, кого можно причислить к сочувствующим.
До своей улицы я добрался без приключений и, чувствуя, что уже почти пришел, ускорил шаг. На полпути мне попался полицейский фургон, припаркованный у большого особняка на противоположной стороне от нашего дома. Фары были выключены, но двигатель работал и внутри салона горел свет. Там сидели шестеро полицейских в защитном обмундировании: шлемах с металлическими забралами, бронежилетах и перчатках.
Наконец до меня дошло, что события принимают опасный оборот и разрешить проблему беженцев миром больше не получится.

* * *

Салли была счастлива воссоединиться с матерью, я же держался с Изобель настороженно. Это, впрочем, не отменяло того, что мы опять стали семьей – чем не повод для радости. Какое-то время мне казалось, будто мы снова молодожены и появление ребенка положит конец всем нашим ссорам. Мое общение с Изобель сводилось к практическим вопросам. Также я рассказал ей, как мы с Салли пытались вернуться в Лондон и что произошло потом. Она рассказала, как познакомилась с Рафиком и влилась к нему в группу. И каждый раз мы поражались тому, как случай свел нас вместе.
В ту ночь мы спали втроем. Я думал, что стоит попытаться возобновить супружескую близость, однако предложить это первым не решался. Изобель лежала возле меня, молча глядя куда-то в пустоту. Мы обнимали друг друга, но до секса так и не дошло. Салли крепко спала неподалеку, в другой палатке. Тогда я убедил себя, что именно ее присутствие сковывало меня, хотя потом понял, что это лишь отговорка.
К счастью для нас, как и для остальных беженцев, зима выдалась теплой. Было ветрено и дождливо, отчего в полях и на проселках постоянно стояла слякоть, зато практически без заморозков. Мы довольно удобно обосновались в старой церкви. Несколько раз нас посещали сотрудники Красного Креста, обе воюющие стороны также знали о нашем местоположении. Мы были неплохо защищены от холодов и непогоды, пропитания хватало. В общем, зима прошла без потрясений. Беспокоило лишь полное отсутствие какой-либо информации о ходе гражданской войны.
Именно в этот спокойный период я разглядел в Рафике социального философа. Он разумно доказывал необходимость расширить группу и создать самодостаточное общество, способное пережить период смуты. Вообще, в нем чувствовался незаурядный интеллект. Рафик говорил, что получил высшее образование, правда, не уточнял где. Почти все мы к тому времени оставили надежду вернуться домой, понимая, что наша дальнейшая жизнь будет зависеть от того, кто сумеет взять власть в стране. А до тех пор, убеждал Рафик, следует сидеть и ждать развития событий.
За зиму я заметно расслабился. Я полностью попал под влияние Рафика и вел с ним долгие беседы. Хотя я уважал его и считал ровней, он, кажется, презирал меня – наверное, за то, что я не мог определиться с политическими взглядами. По его рассказам, до того, как лишиться дома, он боролся за права рабочих. Действительно, в его речи порой проскакивал левацкий жаргон, но я все равно не мог понять, из какой он среды. А еще Рафик часто бывал непоследовательным. То он сетовал на то, как гнусно с ним обходились иммигранты, чьи права он защищал, то ругался на нетолерантность и закоснелый консерватизм реформистского правительства, а также последствия его расистской политики.
Зимой церковь посещали еще несколько групп беженцев. Погостив у нас недолго, они уходили. Можно сказать, мы стали ядром притяжения других скитальцев. Оседлость придавала нам ощущение постоянства, а люди со стороны говорили, что много слышали о наших достижениях. Хотя единственным нашим достижением было выживание, мы не пытались никого переубедить.
Как выяснилось с приходом весны, не мы одни воспользовались затишьем в боях, чтобы закрепиться на месте. В конце марта – начале апреля в небе стали часто проноситься военные самолеты. Пара человек из наших, кто разбирался в технике, сказали, что это иностранные. Снова начались перемещения войск, и мы часто просыпались под рычание проезжавших мимо церкви грузовиков. Однажды вдалеке слышался грохот артиллерии.
Нам удалось раздобыть радио и даже починить его. Увы, к нашему разочарованию, вещание «Би-би-си» приостановили, работала только одна частота, которую занимал «Голос нации». Содержание эфира напоминало мне газеты патриотистов: та же политическая и общественная пропаганда, а в перерывах – музыка. Все зарубежные радиостанции глушились.
Как мы узнали, в конце апреля патриотические войска провели масштабную операцию против повстанческих и африммских группировок на юге. Сообщалось, что через район, где мы обосновались, должны пройти подразделения, сохраняющие верность короне. Примерно раз в неделю по дороге неторопливо грохотал грузовой конвой, но боевых действий как будто не происходило. Впрочем, беспокойство оставалось: если в сообщениях содержалась хоть крупица правды, очень скоро ситуация могла измениться.
Как-то раз нас посетила крупная делегация инспекторов из ООН и контролеров по предоставлению гуманитарной помощи. Они продемонстрировали нам правительственные директивы, согласно которым ряд участников конфликта признавался противниками действующего режима. В их число входили и белые гражданские беженцы.
Ооновцы объяснили, что эти директивы вышли около месяца назад. Впрочем, как уже неоднократно случалось, вскоре их отменили. В общем, наше положение так и осталось невыясненным. Нам порекомендовали либо добровольно пойти в реабилитационные центры ООН, либо уходить. Мол, в районе наблюдается сосредоточение патриотических войск, а значит, возможна очередная наступательная операция.
Вечером состоялся общий совет. Рафик предложил жить как жили – практически вне закона. В итоге большинство согласилось с его утверждением, что многочисленные беженцы, скитающиеся по стране, представляют собой значительную, хотя и пассивную, группу давления. Правительство не может вечно закрывать глаза. Когда-нибудь конфликт закончится, и всем будут обязаны дать жилье. Если же мы поддадимся на уговоры ооновцев, то утратим остатки влияния. К тому же, судя по слухам, реабилитационные центры переполнены, персонала не хватает, и в целом там живется куда хуже, чем на воле.
Некоторые – в основном семьи с детьми, – впрочем, все-таки решили пойти в лагерь для беженцев.
Перед тем как отправиться в путь, мы согласовали тактику поведения. Передвигаться будем по широкому кольцу, каждые полтора месяца возвращаясь к церкви. Останавливаться на ночлег будем только в тех местах, которые гарантированно безопасны – либо по нашим собственным наблюдениям, либо по рассказам других беженцев. С собой везем только необходимое походное снаряжение на нескольких тачках. Подобным образом был также определен порядок добычи припасов и торговли.
Четыре с половиной недели все шло по заведенному распорядку. Потом мы вышли в район сельскохозяйственных угодий, который находился под контролем африммов. Мы нередко бывали на их территории, так что поведения своего не меняли.
В первую ночь никто нас не тронул.

* * *

Днем, в колледже, на меня навалилась апатия. Не в силах сосредоточиться, я кое-как провел три семинара. Мысли снова и снова возвращались к Изобель. Мне было стыдно.
Недавно, точнее, пару недель назад, у меня завершился роман. Разошлись мирно, по обоюдному согласию, никто ни на кого не в обиде. Вообще, началось все из-за отношения Изобель к сексу – по крайней мере, к сексу со мной. Несколько месяцев мы препирались, тщетно пытаясь найти решение. А накопившаяся неудовлетворенность требовала выхода. В качестве объекта подвернулась молодая преподавательница из колледжа по имени Маргит. Несколько раз мы встречались у нее в квартире, однажды я даже заночевал там. По правде говоря, я не чувствовал к ней никакой привязанности, но с ней было легко и весело, к тому же ей нравился секс и, возможно, даже я.
Тогда я еще пытался врать жене. Если Изобель меня и раскусила, то виду не подавала.
К четырем часам я принял решение и позвонил нашей общей подруге Хелен, которая порой присматривала за Салли, когда нам с Изобель хотелось развеяться вдвоем. Я спросил Хелен, нет ли у нее планов на вечер, и мы договорились, что к семи она придет.
В пять часов я вышел из колледжа и направился прямиком домой. Изобель гладила одежду, а Салли – ей уже исполнилось шесть – пила чай.
– Все, заканчивай дела и собирайся, – сказал я жене. – Мы идем в ресторан.
Изобель ходила по дому в ветхой блузке и старой юбке, без чулок и в шлепанцах. Волосы у нее были стянуты на затылке резинкой, выбившиеся пряди падали на лицо.
– В какой ресторан? – спросила она. – У меня еще куча дел, да и Салли не с кем оставить.
– Завтра доделаешь. А насчет Салли я уже договорился с Хелен.
– У нас какой-то праздник?
– Нет. Просто настроение такое.
Она странно покосилась на меня и отвернулась к гладильной доске.
– Очень смешно.
– Я не шучу. – Наклонившись, я выдернул утюг из розетки. – Все, собирайся, я пока уложу Салли.
– А как же ужин? Я столько всего накупила…
– Положи в холодильник, завтра поедим. Никуда не денется.
– Как и твое настроение? – тихо спросила она.
– То есть?
– Не важно. – Изобель вновь склонилась над доской.
– Ну чего ты начинаешь? Я приглашаю тебя в ресторан. Не хочешь идти, так и скажи. Я думал, ты обрадуешься.
– Я рада, Алан, правда, – сказала она, подняв голову. – Извини, просто неожиданно как-то.
– Так, значит, пойдем?
– Конечно.
– Сколько тебе собираться?
– Недолго. Надо принять ванну и помыть голову.
– Договорились.
Она догладила вещи, убрала доску и утюг, потом несколько минут возилась в кухне.
Я включил телевизор посмотреть новости. Главной темой были приближающиеся парламентские выборы. Некий депутат от правой независимой партии «реформистов» по имени Джон Трегарт вызвал много шума заявлением о том, что казначейство подделывает финансовую отчетность. Он утверждал, что располагает неопровержимыми доказательствами, но, опасаясь ареста, поделится ими только с парламентом. В это же время, видимо, по указке действующего правительства, стали появляться сообщения, в которых всю вину за подлоги сваливали на самого Трегарта и оппозицию.
Я вымыл посуду, затем сказал Салли, что придет Хелен и посидит с ней, поэтому пусть ведет себя хорошо. Она торжественно поклялась не безобразничать. Хелен ей нравилась. Я зашел в ванную за электрической бритвой. Изобель уже залезла в воду. Я наклонился к ней и поцеловал, она ответила, как-то странно улыбнувшись. Чему, я так и не понял. Потом я помог Салли переодеться в пижаму, спустился с ней в гостиную и сел читать.
Я созвонился с рестораном в Вест-Энде и забронировал столик на двоих на восемь часов. Пока я разговаривал, Изобель, уже в вечернем платье, вышла в гостиную в поисках фена. Хелен приехала ровно в семь, и мы повели Салли в спальню.
Изобель расчесала и распустила волосы, а бледное платье подчеркивало ее фигуру. Она нанесла тени и тушь и надела ожерелье, которое я подарил ей на первую годовщину. Я уже давно не видел ее такой красивой, о чем не преминул сказать, когда мы отъехали от дома.
– И все-таки, Алан, что за повод?
– Я же сказал: настроение такое.
– А если бы я не захотела пойти?
– Так ты же захотела.
Когда мы остановились на светофоре, я посмотрел на Изобель. Вместо скучного, практически бесполого существа, которое я наблюдал каждый день, рядом со мной, как мне казалось, сидела та самая девушка, на которой я женился. Изобель достала из сумочки сигарету и закурила.
– Ну что, нравлюсь я тебе в таком виде?
– Конечно, нравишься, – ответил я.
– А в остальное время?
Я пожал плечами.
Вдыхая дым, Изобель стала покусывать ногти.
– Просто не верится, мы едем в дорогой ресторан: я с вымытой головой и в чистом платье, а ты в новом галстуке.
– Да ладно тебе, как будто в первый раз.
– А сколько мы уже женаты? С каких пор это стало чем-то особенным? Когда ты в следующий раз вспомнишь про меня?
– Если хочешь, будем устраивать такие вечера чаще.
– Договорились. Может, раз в неделю? Выделим какой-нибудь день.
– Сама знаешь, что мы не потянем финансово. К тому же на кого оставлять Салли?
Она подняла руки и туго стянула волосы за головой. Я отвлекся от дороги. Уголки рта у Изобель были опущены, сигарета зажата в губах.
– Опять ты за свою шарманку.
Какое-то время мы ехали в тишине. Изобель докурила и выбросила сигарету в окно.
– Необязательно ждать, пока я тебя куда-нибудь приглашу. Ты можешь выглядеть красиво и в обычные дни, – сказал я.
– Могу. Только ты почему-то этого не замечаешь.
– А вот и замечаю.
Я не врал. После свадьбы Изобель довольно долго старалась следить за своей внешностью, даже во время беременности. И я всегда ценил это, несмотря на растущую между нами стену.
– Уж и не знаю, как тебе угодить.
– Достаточно и этого, – сказал я. – Ты воспитываешь ребенка, меня часто не бывает дома. И я не требую, чтобы ты постоянно так одевалась.
– Нет, Алан, требуешь. В том-то и беда.
Мы оба понимали, что ходим вокруг да около, что внешний вид Изобель не имеет никакого отношения к сути нашей проблемы. У меня в голове она запечатлелась именно такой, как в тот день, когда мы познакомились, и я не хотел отказываться от этого образа. Однако причина моей отстраненности была совершенно в другом, просто я не мог выразить ее словами и тем более открыто обсуждать.
Мы приехали в ресторан и поужинали. Удовольствия не испытал никто, беседа получилась натянутой и состояла в основном из тягостного молчания. По дороге назад Изобель ничего не говорила.
Только возле дома, выйдя из машины, она посмотрела на меня все с тем же непонятным выражением. Правда, теперь она не улыбалась.
– Вот, значит, как ты ухаживаешь за своими женщинами, – сказала она.

* * *

Двое мужчин доволокли меня до баррикады. Опираясь им на плечи, я даже старался идти, а не скакать, но вывихнутая лодыжка болела нестерпимо.
Ворота открылись.
За баррикадой ожидали еще несколько человек с винтовками. Я представился и объяснил, зачем пришел к ним в город. Они спросили, есть ли у меня в Уэртинге родственники или знакомые. Нет, ответил я. Про африммов и про то, что жену и дочь похитили, я умолчал. Пояснил лишь, что обстоятельства заставили нас разделиться, но у меня есть основания искать их здесь.
Все названные мной имена записали, потом обыскали меня и мой рюкзак.
– По мне, так ты стремный бродяга, – бросил один из парней. Остальные взглянули на него, как мне показалось, с молчаливым предупреждением.
– Я лишился дома и всего имущества, – спокойно сказал я. – Пока африканцы не выселили нас, я жил и работал в Лондоне. Идти некуда, вот уже почти год приходится скитаться по стране. Если бы у меня была возможность принять ванну и найти чистую одежду, я бы ей воспользовался.
– Ничего страшного, – пробормотал кто-то из дружинников и дернул головой. Парень, не сводя с меня презрительного взгляда, отошел. – А чем ты занимался до вторжения?
– В смысле, кем работал? Преподавал в колледже. Правда, потом меня сократили, пришлось пойти на фабрику.
– В Лондоне жил, значит?
– Да, я же сказал.
– Где именно?
– В Саутгейте. Вам знакомо это место?
– Слышал. Рядом с Барнетом, кажется? Ты еще легко отделался. Знаешь, что случилось на севере, когда туда ломанули африканцы?
– Только обрывочно. Когда скитаешься, единственный источник информации – это слухи. Так вы впустите меня или нет?
– Посмотрим. Сначала нужно побольше про тебя узнать.
Последовал короткий допрос. Не всегда я отвечал честно. Вопросы в основном касались участия в войне: переживал ли я нападение какой-нибудь группировки, устраивал ли диверсии, чью сторону поддерживал и так далее.
– Я ведь на патриотической территории? – спросил я.
– Мы сохраняем верность короне, если ты об этом.
– А в чем разница?
– Здесь нет военных. Мы сами обеспечиваем оборону.
– А что насчет африммов?
– Были, но затем ушли, – холодно ответил главный. От его тона мне стало не по себе. – Зря их вообще сюда пустили.
– Ты так и не сказал, кого поддерживаешь, – вмешался другой дружинник.
– А вы как думаете? Африканцы отобрали у меня дом, вышвырнули на улицу. Почти год я живу, как зверь. А еще эти твари отобрали у меня жену и дочку. Так что я за вас. Такой ответ устраивает?
– Вполне. Вот только ты говорил, что разыскиваешь родных здесь. А африканцев тут нет.
– Я полагал, что на побережье они повсюду.
– Здесь нет.
– Я уже понял. Одного раза было достаточно.
– И не только в Уэртинге, но и по всему побережью – до самого Брайтона точно. После того как мы прогнали последних, больше африканцы здесь не появлялись. Если тебе нужны они, тут ты их не найдешь. Понятно?
– Еще раз говорю: понятно. Я ошибся. Прошу прощения.
Дружинники отошли в сторону и стали о чем-то совещаться, а я пока изучал карту, висевшую на бетонной плите – части баррикады. На карте был крупно изображен данный район побережья. Населенные пункты располагались плотно. Пригороды перетекали один в другой, и каждый имел свое название. Шорем, куда я шел, находился примерно в полутора часах пути отсюда.
Довольно крупная область на карте была обведена зеленым. На севере она граничила с подножием Саут-Даунс, недалеко от баррикады, и тянулась вдоль побережья с запада на восток. Моя цель лежала, видимо, за пределами этого периметра.
Стопа совершенно распухла; я начал беспокоиться, не перелом ли у меня. Ботинок давил, а если его снять, то обратно уже не наденешь. Хорошо бы травму осмотрел врач и при необходимости наложил повязку.
Вернулись дружинники.
– Идти можешь? – спросил один.
– Навряд ли. У вас есть врач?
– В городе есть.
– Значит, вы меня впускаете?
– Да. Только запомни несколько правил. Переоденься и приведи себя в порядок. У нас город приличный. Не выходи на улицу, когда стемнеет, найди себе жилье. Будешь бродяжничать, тебя вышвырнут. Пляж и набережную патрулируют каждую ночь, так что туда тоже не суйся. И ни слова про черных – это наше главное условие. Все ясно?
Я кивнул.
– А если я соберусь уйти?
– Куда и зачем?
Я повторил, что разыскиваю жену и дочь, а значит, мне надо будет выйти с восточной стороны в направлении Шорема. Дружинник рассказал, как попасть на дорогу, ведущую вдоль побережья.
Наконец меня отпустили. С огромным трудом я поднялся на ноги. Не припомню, чтобы когда-нибудь испытывал такую боль. Один дружинник сходил в дом за тростью, наказав мне потом ее вернуть. Я пообещал, что верну, хотя и не собирался.
Медленно, превозмогая чудовищную боль, я заковылял к центру города. Каждый шаг давался через силу, поэтому дорога от баррикады заняла целых полчаса. Меня трясло. Хотелось упасть на землю, закрыть глаза и провалиться в беспамятство. Удерживало только то, что если меня увидят в таком виде, то точно вышвырнут. Я упрямо шел дальше.

* * *

Шум раздался совсем рядом. Полог палатки распахнулся. Снаружи стояли двое. Один светил фонариком мне в лицо, у второго был автомат. Тот, что с фонариком, схватил Изобель за руку и вытащил из палатки прямо в лифчике и трусиках. Она позвала на помощь, но между нами встал автоматчик. Африканец с фонариком ушел, а снаружи продолжали доноситься крики и ругань. Я лежал, прижав Салли к себе. Девочка проснулась, я пытался ее успокоить. Автоматчик по-прежнему неподвижно стоял на входе, наставив на меня оружие. Раздалось три выстрела, и я замер от ужаса. Какое-то время было тихо, затем опять донеслись крики, среди которых я различил приказы на непонятном африканском наречии. Салли дрожала. Дуло автомата почти упиралось мне в голову. Снаружи прозвучало еще два выстрела, и через несколько секунд в палатке появился другой солдат с фонариком. Протиснувшись мимо автоматчика, он дважды пнул меня, отпихивая от Салли. Я еще крепче прижал девочку к себе. Она завизжала. Меня ударили по голове кулаком, потом снова. Солдат вцепился в Салли и силой потянул на себя. Мы продолжали держаться друг за друга. Дочка молила о помощи, но я ничего не мог поделать. Солдат врезал мне ногой в лицо. Я машинально попытался закрыться правой рукой, и он наконец выхватил Салли. Я стал кричать, чтобы нас оставили в покое, что она еще ребенок, и хотел было схватиться за ствол автомата, однако солдат упер его мне в горло. Я отполз, а Салли, не обращая внимания на ее попытки вырваться, вытащили наружу. Африканец шагнул внутрь и, присев, приставил автомат мне ко лбу. Щелкнул боек, я зажмурился. Ничего не произошло.
Африканец с автоматом десять минут сидел надо мной, пока я вслушивался в шум. Много кричали, угрожали, ругались, но больше не стреляли. Загудел двигатель, отъехала машина. Мой охранник не шевелился. Над лагерем нависла нездоровая тишина.
Снаружи прозвучал приказ. Африканец убрал автомат и вышел из палатки.
Я заплакал.

* * *

Начала кружиться голова. Перед глазами плыло, накатывала тошнота. После каждого шага приходилось останавливаться, чтобы собраться с силами. Такими темпами засветло мне до набережной не дойти. Чем дальше, тем дольше длились мои перерывы.
Пригородные улицы выглядели так обыденно и нормально, что казались нереальными. Похоже, я слишком долго скитался по лесам, канавам и фермам. Дома были красивые и в хорошем состоянии, возле многих припаркованы автомобили. Более того, они даже ездили. Фраза «гражданский автотранспорт» звучала дико. За прошедший год я наблюдал на дорогах только военные конвои, поэтому не сразу осознал, что где-то люди могут ездить на своих машинах по своим делам. В саду перед одним из домов на раскладных стульях сидела пожилая пара. Они смотрели на меня с любопытством. Зрелище то еще: немытый, нечесаный, небритый, увешанный сумками и пакетами, с какой-то палкой… Они молча отвели взгляд, словно им было неприятно. Я постарался ускорить шаг, хотя от острой боли сводило зубы и шею.
На перекрестке с проспектом машин было больше, даже проехал городской автобус. Солнце зашло за тучу, потом снова выглянуло. На другой стороне дороги стоял щит с рекламой средства для похудения. Я стал ждать, пока появится возможность перейти, и еле достиг середины проспекта, где был островок безопасности. Там я с трудом отдышался. Когда я преодолел проезжую часть, тошнота накатила с новой силой, и меня вырвало прямо на тротуар. Прохожие косились в мою сторону; дети, игравшие в соседнем дворе, замерли, разинув рты, а один побежал в дом.
Придя в себя, я заковылял дальше, уже совершенно не понимая, где нахожусь и куда иду. Я насквозь пропотел, меня снова вырвало. К счастью, поблизости оказалась скамейка. Я присел на нее и несколько минут отдохнул. Сил практически не осталось.
Я прошел мимо ряда магазинов, между которыми сновали покупатели. Вот уже много месяцев я не видел ни одного магазина, куда можно было бы просто зайти и чего-нибудь купить. Почти все они были разграблены и сожжены или находились под контролем военных.
С момента, как меня отпустили, прошло примерно полтора часа, то есть сейчас было пять или шесть вечера. В дополнение к недомоганию я чувствовал себя полностью измотанным. От меня несло рвотой, спереди на куртке темнели грязные разводы. Прохожие шарахались в стороны; если бы я задержался, кто-нибудь наверняка набросился бы на меня. Трясясь и обливаясь по́том, я свернул в переулок, однако сумел пройти совсем немного. Второй раз за день я свалился на дорогу. Прошло какое-то время, послышались голоса, вокруг стали собираться люди. Я хотел заговорить с ними, но не смог. Меня осторожно подняли и куда-то понесли.

* * *

Мягкая постель. Прохладные простыни. Горячая ванна. Боль в ноге и ступне. На стене картина: деревенский дом с соломенной крышей. На комоде аккуратно расставленные фотографии улыбающихся людей. На полках серийные издания книжного клуба. Расстройство в животе. Чужая пижама. Врач накладывает повязку на лодыжку и прописывает болеутоляющие. Стакан воды на прикроватном столике. Успокаивающие слова. Сон.

* * *

Меня приютила чета Джеффри, оба пенсионеры. Чарлз когда-то работал управляющим в банке, а Инид – флористом. Их возрастом я не интересовался, но подозревал, что им под восемьдесят. Как ни странно, меня они ни о чем не спрашивали, даже когда я сказал им, откуда пришел. Про Изобель и Салли я при них не упоминал.
Джеффри разрешили мне оставаться сколько угодно, хотя бы до тех пор, пока не заживет нога.
Миссис Джеффри кормила меня досыта: свежее мясо, яйца, овощи, хлеб, фрукты, шоколад, листовой чай, молотый кофе… яблоки! В первый раз я не смог сдержать удивления. Я-то думал, что таких продуктов уже не достать, а Инид сказала, мол, ничего подобного, в местных магазинах всегда свежий привоз.
– Цены, правда, высокие. Мы едва сводим концы с концами.
Я спросил, с чем, по ее мнению, связано повышение.
– Времена такие. В годы моей молодости все было по-другому. Сейчас жизнь сложнее: увеличиваются тарифы, стало много приезжих. Помню, мама покупала батон хлеба за пенни. Но что поделаешь, просто плачу́, сколько надо, и не задумываюсь.
– Ты ведь наверняка слышал, что творится, – сказал Чарлз. – Народ стал драться за еду и все такое. Поэтому цены и растут.
Инид доставала все, что бы я ни попросил. Например, она приносила мне газеты и журналы, а мистер Джеффри делился сигаретами и виски. Я читал прессу взахлеб, надеясь узнать хоть что-нибудь о текущей политической обстановке и ходе гражданской войны.
Газеты оказались подшивкой «Дейли мейл» – единственного, по словам Инид, издания, которое еще публикуется. Основной материал составляли новости из-за рубежа и фотографии. Несколько страниц были отведены под колонки со слухами из жизни знаменитых певцов, футболистов и кинозвезд. Немного рекламы потребительских товаров. И нигде ни слова о войне. Сами газеты были тонкие – всего двенадцать страниц – и печатались дважды в неделю в типографии где-то на севере Франции.
Отдых и комфортная обстановка дали мне возможность всесторонне оценить свое положение. С тех пор как мы лишились дома, весь круг моих забот составляли выживание и эпизодические мысли о личной жизни. В такой обстановке не до планов на будущее. Теперь же мне нечего было делать, кроме как лежать в гостевой спальне или сидеть за столом с Джеффри. Поэтому я стал думать. Главной моей целью по-прежнему было отыскать дочь и спасти ее из ада, в котором она оказалась. Однако чем дольше я находился в этом милом доме на тихой улочке в Уэртинге – теплом, сухом, чистом, где всегда накормят и можно отдохнуть, – тем больше мне казалось, что я преодолел какой-то барьер, и многие эмоции остались в прошлом.
Спокойствие и размеренность моего существования расхолаживали. Я очень быстро привык к семейному уюту и приятному обществу Джеффри с их нежеланием обсуждать трудные вопросы. Однако по мере того как ко мне возвращались силы, я все чаще стал напоминать себе: у тебя есть дела, прекрати отсиживаться и начинай действовать. Слишком долго я избегал жизни – что до войны, что сейчас.
Главное отыскать Изобель и Салли, а потом… Обстоятельства вынудили меня стать беженцем, жертвой, пассивным участником событий. Дальше так продолжаться не может. Пора наконец выбирать сторону.
Наиболее гуманной мне представлялась позиция сецессионистов. Нельзя отказывать африканским иммигрантам в праве на самостоятельность, голос и место для проживания. Они не виноваты, что были вынуждены оставить дом и переехать в Британию, к тому же деваться им больше некуда. Нужно положить конец протестам и стычкам, направить все усилия на интеграцию беженцев. Придется изменить законы и менталитет, искоренить экстремистские взгляды. Потребуются годы, но в результате у нас снова будет здоровое общество, способное ассимилировать различные культуры.
С другой стороны…
Во всем есть оборотная сторона. На каком-то низменном уровне я одобрял радикальные действия патриотических сил, основанные на консервативной и репрессивной политике правительства реформистов. В конце концов, именно африканские беженцы своим вторжением в города лишили меня всего. Во мне по-прежнему кипел гнев, и оттого я постоянно боялся, что будет, если я не сумею его унять. Жажда мести бурлила. Какой бы неправильной она ни была, я не мог полностью ее подавить.
В который раз все сводилось к тому, найду ли я Изобель. Если она и Салли живы и здоровы, то я смогу успокоиться.
Что произойдет в противном случае, я не мог даже представить.
Я понимал, что сам виноват в сложившейся ситуации. Если бы я начал решать свои проблемы раньше, задолго до кризиса, то, наверное, ничего этого не произошло бы. Всю сознательную жизнь меня сопровождали нерешительность, эгоизм, мелкие заботы и нежелание называть вещи своими именами – почти все то же, что я наблюдал сейчас у Инид и Чарлза Джеффри. Ни к чему хорошему такой образ жизни не приводит. Так или иначе, я понимал, что ни о каком спокойном будущем для моей семьи не может быть и речи, пока обстановка в стране не утрясется.

* * *

На четвертый день я уже сам вставал и ходил по дому. Я подстриг бороду, а Инид постирала и заштопала мою одежду. Можно было снова взяться за поиски Изобель и Салли. Повязку с ноги сняли, опухоль понемногу сходила. Ступню повторно зафиксировали бинтами из домашней аптечки, уже не так туго. Я стал помогать Чарлзу в саду.
Меня удивляла их полная неосведомленность о происходящем в стране. Чарлз вел себя так, словно гражданская война шла на другом краю света. Вспомнив наказ дружинников не упоминать про африммов, я обходил вопросы политики стороной. Впрочем, Чарлз ими все равно не интересовался, довольствуясь таким описанием текущей ситуации: правительство столкнулось с какой-то трудной общественной проблемой и ищет решение, которое непременно будет найдено.
В течение дня над домом несколько раз пролетали военные самолеты, по вечерам в отдалении раздавались взрывы. В разговорах эти события не обсуждали. После ужина мы с Джеффри смотрели телевизор. Наличие эфира повергло меня в изумление. Стиль вещания напоминал манеру «Би-би-си». На самом деле, канал даже назывался «Би-би-си Патриот – Юг». Передачи, правда, в основном были американского производства. В середине вечернего эфира давали короткий выпуск новостей – только темы, касающиеся побережья, и ни слова о гражданской войне. Остальные передачи – в основном игровые шоу, полицейские сериалы и ситкомы – шли в записи или транслировались из-за рубежа.
Я спросил у Джеффри, откуда сигнал. Мне ответили, что телевидение у них кабельное, а центр находится в Брайтоне. К нему подключены почти все прибрежные города от Дувра до Портсмута; скоро запустят вторую такую сеть в Лондоне.
На пятый день я почувствовал, что нога достаточно зажила, и собрался уходить. Джеффри умоляли меня остаться, раз уж все равно гостевая спальня свободна. Признаться, за эти несколько дней я порядком привязался к этим милым, простым людям, так что соблазн принять приглашение был велик.
Однако я знал, что не смогу осесть на одном месте, пока не закончу свое дело.
Я ушел после обеда. Инид плакала, Чарлз держался подчеркнуто холодно, чтобы не выдавать чувств. Я обнял их, пожал на прощание руку. Они в странной, пафосной манере пожелали мне удачи. Я долго смотрел на этих милых добрых людей, не находя слов и чувствуя, что никакие мои речи или поступки не будут иметь значения за пределами их безмятежного мирка.
Покинув дом, я пошел, как мне указали, через центр города по дороге, выходящей на побережье.

* * *

Баррикаду я миновал без проблем. Дружинники, стоявшие на вахте, не могли понять, с какой стати мне покидать замечательный Уэртинг. Ведь тут тебе и автобусы, и почта, и кабельное, и магазины, и кинотеатр на главной улице. Спятил, явно решили они. Пришлось объяснять, что мне действительно надо уйти. Дружинники пожали плечами, но пропустили меня.

* * *

Два часа я шел мимо загородных вилл и коттеджей. Почти все были заброшены или превратились в развалины. Беженцы там не прятались. Магазины сгорели.
Несколько раз я натыкался на небольшие отряды африммских боевиков. Я сходил с дороги, чтобы не мозолить глаза, но они не обращали на меня внимания.
Зайдя в пустой дом, я съел салат и сэндвичи с говядиной, которые дала мне в дорогу Инид Джеффри, запил все чаем. Бутылку сполоснул – возможно, еще пригодится. Наконец я почистил зубы, расчесался и расправил одежду.
Я шел по пляжу, пока не увидел то самое бунгало, где были спрятаны материалы для коктейлей Молотова. Ради любопытства я заглянул туда. Схрон уже кто-то обчистил. Впрочем, неудивительно.
Я подошел к воде и сел на гальку.
Полчаса спустя объявился какой-то парень. Некоторое время мы настороженно глядели друг на друга, потом он направился ко мне. Не дойдя нескольких шагов, остановился. В ближайшем городе к востоку отсюда, рассказал он, группа британцев захватила судно, чтобы уплыть на нем во Францию, и пригласил меня присоединиться. Я спросил, есть ли у них оружие. Он ответил, что есть.
Мы немного поговорили про африммов и сколько их может быть в округе. Парень рассказал, что тот город раньше был укрепленной базой, однако организация оставляла желать лучшего. Недавно патриотические войска провели штурм и разогнали боевиков. Сейчас, правда, они вернулись и вновь заполонили побережье.
Да, сказал я, мне попалось несколько отрядов по дороге.
– Я бы больше опасался патриотистов, – пожал плечами парень. – Для них все, кто не с ними, – враги. А во врагов они стреляют.
Остатки умиротворения, которое мне дало пребывание у четы Джеффри, улетучились. Слова парня, его усталый цинизм и мрачный взгляд на мир разбудили в памяти долгие месяцы скитаний. Вернулись и смешанные чувства по отношению к африканцам – жалость пополам с ненавистью, – страх перед патриотистами и их жестокостью, презрение к никчемным сецессионистам, а также злость на гуманитарные организации. Я посмотрел на море. В это время дня оно приняло тусклый серебристый оттенок с темными росчерками. Многие столетия Великобритания, наш остров, сопротивлялся вторжению извне, формируя тесное, толерантное, немного чудаковатое сообщество с богатыми традициями и легким отношением к истории. Приветливые с чужаками, британцы все же сторонились их с ироничной, но беззлобной насмешкой. В этот раз, однако, массовый наплыв беженцев не прошел бесследно. Толерантность и чудаковатость канули в прошлое, а других способов справиться с коренными переменами наш народ не знал.
Море, спокойное и серебристое, всегда было символом изоляции Великобритании, ее непохожести на другие страны. Оно служило границей между островами и находящимся неподалеку крупнейшим материком на планете. Оно же сделало Великобританию морской державой, распространившей свое влияние, как плохое, так и хорошее, на весь мир. Когда-то ей подчинялась половина Африки. Владения короны, захваченные деньгами или оружием, простирались с севера на юг сплошным красным пятном – так эти территории обозначались на глобусах, стоявших в каждом школьном классе. Когда Великобритания, измотанная двумя европейскими войнами и утратившая статус империи, снова замкнулась в пределах своего острова, мир ненадолго стал лучше, справедливее. Это тем более иронично, что сами-то имперские колонисты искренне преследовали цель насадить во всех отсталых уголках планеты справедливость, честность и предприимчивость по британскому образцу. А потом история совершила очередной виток, и вот уже африканцы в поисках спасения покинули свой материк. Они расселились по всему свету, добрались до каждой страны, но только на спокойном островке с богатыми традициями и легким отношением к истории их появление повлекло за собой хаос.
Отступившее во время отлива море обнажило острые камни, оставив мелкие лужицы, в которых отражалось холодное небо. Скоро начнется прилив, и море вернется. Изменится ли что-нибудь?..
Погруженный в раздумья, я отошел достаточно далеко, туда, где галька уступала место тяжелому песку. Он мокро блестел и был покрыт пеной от медленно накатывавших волн. Вдруг я осознал, что мои вещи остались там, где мы разговаривали с парнем, и поспешил назад. Я же совсем его не знаю, а кроме тех сумок, у меня ничего не осталось.
Парень по-прежнему сидел рядом с моими вещами, даже не притрагиваясь к ним. Когда я подошел, он встал.
– Ну что, решили?
– Решил что?
– Поплывете с нами во Францию?
– Навряд ли, – ответил я. – Не знаю.
– Отплываем завтра из Шорема, с вечерним приливом. Назад не вернемся.
– Хорошо, постараюсь. Всегда хотел побывать во Франции.
– Ни разу не ездили?
– Нет, даже когда была возможность.
Парень махнул рукой на прощание и побрел по каменистому берегу в направлении Уэртинга.
Я окликнул его. Он обернулся.
– Ты слышал что-нибудь про бордель для африммских солдат? – спросил я. – Мне рассказывали, работал где-то неподалеку.
– Ну да, был тут такой.
– Где? Что с ним случилось?
– Его закрыли, когда африммы отступали. Всего несколько дней назад. Не исключено, что вернутся и вновь его откроют.
– Где он? – опять спросил я.
– Недалеко отсюда, минутах в десяти ходьбы. Старая гостиница.
Парень говорил что-то еще, но, охваченный жутким предчувствием, я практически ничего не слышал. Вроде бы в основном там работали белые. Женщины и подростки. При попытках бегства в них стреляли, а тела выбрасывали на пляж, прямо у гостиницы. Отштукатуренное белое здание на сваях, стоит на мысе. Выделяется, такое не пропустишь. Да и смрад разложения, тянущийся от трупов…
Я попятился от парня, чуть не зажимая уши от заполнявшего их оглушительного звона. Ноги сами несли меня в направлении той гостиницы.
Галька уступила место тяжелому мокрому песку, обнажившемуся из-за отлива. Оказавшись возле воды, я заметил, что она вовсе не такая чистая; напротив, она была очень грязная, вся в темных разводах – видно, в нее пролилась нефть или что похуже. От моря тянуло резким запахом дизельного топлива. Песок тоже был покрыт маслянистым осадком, который радугой переливался на свету.
Через пять минут я увидел эту гостиницу, узнал ее по описанию. Когда-то она была типичным курортным отелем в викторианском стиле, теперь на крыше развевались африммские флаги, а на белых стенах чернели лозунги. Я начал подниматься с пляжа в сторону мыса, но скоро заметил, что вокруг ошивается много африканцев.
До меня дошла вонь, про которую рассказывал парень.
Вечерело. С моря дул ветер. Он слегка разгонял трупный смрад, зато приносил резкий запах разлившейся нефти.
Я вернулся на пляж, сел на гальку и стал смотреть на море.
Здесь нефти было больше, на воде плавало множество пятен. Вязкая черная жижа покрывала пляж.
Тишина давила.
Маслянистые волны вяло накатывали на берег, не оставляя пены. Вода медленно прибывала. На рейде стоял крупный военный корабль; с такого расстояния я не мог различить его тип и принадлежность. Интересно, зачем он здесь, посреди моря? Караулит берег? Одна орудийная башня и правда была обращена в сторону суши.
На пляже появился взвод африммских боевиков. Каждый волок что-то громоздкое, вроде большого мешка. Бесцеремонно сбросив мешки на берег у самой кромки воды, они пошли назад в гостиницу.
Я поднялся и, увязая в густом слое нефти, подошел к свалке. Тела угадывались с трудом. Если бы я не знал, что они здесь, я бы принял их за большие маслянистые сгустки грязи. Всего трупов было двадцать два: все женщины, обнаженные и черные. Чернота была неестественной, но не из-за нефти, а из-за того, что кожу вымазали краской или дегтем.
Я пробирался между телами, закрывая нос и рот рукавом, чтобы не вдыхать отвратительный запах разлагающейся плоти. Наконец я наткнулся на два трупа, прижавшихся друг к другу. По волосам я опознал Изобель, а по лицу – Салли.
Я заметил, что не ощущаю ни горя, ни потрясения – ничего. Я лишился остатков чувств, стал пустой оболочкой, тенью себя самого. Оставаться рядом с трупами было невозможно, смрад стоял невыносимый. Я отошел к самой воде, потом вернулся, долго глядел на тела, затем вновь спустился к морю, посмотрел на военный корабль и опять пошел назад, разбрасывая ногами песок, сел на гальку, снова вернулся… Так и метался кругами, не в силах собраться с мыслями и решить, что делать дальше. Позднее накатила усталость, а после – жуткая смесь тоски, страха и безотчетной ненависти.
Ночь я провел на пляже, с наветренной стороны, чтобы не чуять вони. Лежать на гальке было зябко. Волны накатывали на тела и, слегка окатив их водой, отступали. Морю был нипочем весь мусор, что в него попадал; оно продолжало свое вечное движение. Ночь выдалась промозглая и безлунная. Я ни о чем не думал, в голове царила совершенная пустота.
Рано утром я направился в город. Там убил молодого африканца, забрал его винтовку и к вечеру уже снова был в пути.